все главы здесь
Глава 73
Они вышли во двор вместе.
Воздух был свежий, по-августовски теплый, пах землей и чем-то домашним — кажется, соседка пекла булочки с корицей.
— Тетя Надя свои знаменитые булки печет, — пробормотала Варя.
— Что ты сказала? — встрепенулась Лидия.
Варя улыбнулась:
— Жизнь продолжается, говорю.
Коля сидел на скамейке у калитки. Услышав шаги, он резко поднялся, будто все это время был натянутой струной. Взгляд его сразу метнулся к матери — быстрый, тревожный, почти испуганный.
И вдруг Лида улыбнулась. Тепло, как мать маленького мальчишки, а не взрослого парня. Так, как не улыбалась уже очень давно.
— Ну что, Коленька, — сказала она неожиданно нежно и проникновенно, с легкой грустинкой в голосе, — давайте чай пить? Я уже никуда не еду. Незачем.
Коля замер. Он будто не сразу поверил в то, что видел и слышал. На лице у него смешалось все разом: удивление, осторожная радость, недоверие — словно счастье подошло слишком близко, и он боялся его спугнуть.
— Мам… — выдохнул он. — Ты… ты в порядке? Все хорошо?
Лида кивнула уверенно:
— Конечно, сынок. Все хорошо.
Она сказала это так просто, что Коля невольно улыбнулся в ответ. Плечи его наконец опустились, дыхание выровнялось, и он вдруг стал выглядеть моложе — почти мальчишкой, которому только что пообещали, что все самое страшное позади и его ждет подарок.
Он на мгновение задержал взгляд на Варе — украдкой, будто спрашивая разрешения поверить.
Варя едва заметно кивнула. Все действительно было хорошо. Пока…
Коля выдохнул и, улыбаясь, сказал уже громче, почти весело:
— Тогда идемте. Я сейчас сам чай поставлю.
Лида пошла первой, чуть медленнее обычного, но уверенно, с прямой спиной.
А Варя задержалась на секунду, посмотрела вслед матери и сыну и вдруг ясно почувствовала: сегодня она сделала все, что могла.
Остальное — теперь не ее.
Теперь — это дело судьбы и жизни.
Когда чай был выпит, а разговоры сами собой иссякли, Варя начала собираться домой — без спешки, но с ощущением, что ее здесь уже отпустили, что теперь в этом доме она больше не нужна каждую минуту, и это было самым верным признаком того, что все действительно встало на свои места.
Коля поднялся вместе с ней и молча пошел провожать.
Когда они вышли за калитку и двор остался позади, Коля остановился, повернулся к Варе и, наконец, спросил — негромко, но так, что она сразу поняла: этот вопрос он держал в себе с той самой минуты, как увидел перемену в матери.
— Варь… — сказал он, чуть запнувшись. — Что это было? Ты расскажешь мне наконец? Или?
Варя посмотрела на него внимательно и очень мягко, без тайны и без уклончивости, просто зная, что сейчас правда не для него, и медленно покачала головой.
— Или, Коля, — сказала она спокойно, почти ласково.
Он сделал порывистое движение, желая задать следующий вопрос, а она нежно прикрыла его рот ладошкой:
— Теперь все будет хорошо. Почти как раньше. Твоя мама сама тебе все расскажет, когда сможет и как сочтет нужным.
Он еще секунду смотрел на нее, будто хотел возразить, но потом кивнул — не сразу, а с тем редким мужским доверием, которое возникает не из понимания, а из любви и веры.
До дома дошли молча, рядом, не касаясь друг друга, и только у калитки Коля вдруг резко притянул Варю к себе, обнял крепко, так, словно хотел удержать, защитить, не отпускать и поцеловал — горячо, долго, по-настоящему, вкладывая в этот поцелуй и благодарность, и страх, и ту надежду, которую он сам еще не умел назвать словами.
Варя вошла во двор и не успела сделать и двух шагов, как будто из самой тени яблони перед ней возникла бабушка — не внезапно, а так, словно стояла здесь все это время и просто ждала, когда Варя вернется, дыша тем же теплым летним воздухом и зная наперед каждое ее движение.
— А ты знаешь, Варенька, — сказала Евдокия Петровна негромко, но с той особой уверенностью, от которой слова сразу становились тяжелыми и окончательными, — может, ты и права. Все хорошо решилось. Лида этого ребенка выносит. Родит. А Коля… пусть Коля узнает обо всем в свое время. Как и бывает у людей. Не сейчас, не вдруг. А тогда, когда сердце будет готово принять правду, а не сломаться под ней.
Варя остановилась, словно наткнулась на невидимую стену, и вдруг вся усталость этого дня, все напряжение, которое она держала в себе, чтобы не дрогнуть ни перед Лидией, ни перед Колей, разом вырвалось наружу.
— Бабушка… — внутренний голос ее дрогнул, но она все же договорила. — А мне зачем ты сказала? Зачем, бабушка? Неужели нельзя было просто показать ей будущее ее сына — и все? Зачем через меня, через этот страх, через эту боль, через горе? Бабуля… зачем?
Она говорила быстро, почти сбивчиво, и в этих словах было не возмущение, а боль — боль человека, который взял на себя слишком много и теперь не понимает, имел ли он на это право.
Евдокия Петровна выпрямилась, и лицо ее вдруг стало строже, собраннее, будто с него исчезла вся домашняя мягкость, осталась одна только правда — суровая, взрослая, без утешений.
— Да ты, Варя, похоже, до сих пор не понимаешь, — сказала она твердо, без крика, но так, что каждое слово ложилось точно в цель, — кто ты и какова твоя миссия.
Варя замерла, чувствуя, как внутри что-то медленно, неотвратимо сдвигается, словно до этого она шла вслепую, наощупь, а теперь вдруг приоткрылась дверь, за которой уже нельзя было делать вид, что ты просто живешь обычной, ничем не отмеченной жизнью.
— Ты думаешь, тебе показывают, чтобы ты просто посмотрела? — продолжила бабушка, не повышая голоса. — Нет, Варя. Тебе показывают, потому что ты должна удержать, провести, смягчить. Иногда — промолчать, иногда — сказать не все, а ровно столько, сколько человек способен вынести. Ты не зритель. Ты — проводник. И чем дальше, тем чаще тебе придется решать, кому и что сказать. И для этого тебе самой нужно знать всю правду сразу, всю без остатка.
Варя опустила глаза. Ей вдруг стало страшно — не от бабушкиных слов, а от того, как точно они легли на все, что с ней уже происходило и, как она вдруг поняла, будет происходить дальше.
— Это тяжело, — уже мягче добавила Евдокия Петровна. — И никто тебя не спрашивал, хочешь ты этого или нет. Но, если уж тебе дано — значит, и силы даны. Просто ты еще не привыкла.
Варя медленно вдохнула, словно впервые за вечер позволила себе дышать полной грудью, и тихо сказала:
— Я боюсь, бабушка. Я все еще боюсь!
Евдокия Петровна подошла ближе и положила ладонь ей на плечо — крепко, уверенно.
— Все, кто на своем месте, боятся, — сказала она просто. — А те, кто не боится, — как раз и опасны.
И в этом дворе, среди привычных деревенских звуков, запахов Варя вдруг отчетливо поняла: назад, в прежнюю легкость дороги уже нет и никогда не будет.
…Утром Варя проснулась чуть позже обычного, словно сама ночь решила дать ей лишний час тишины перед тем, что уже стояло на пороге, и она еще какое-то время лежала, прислушиваясь к дому, ко двору, к самой себе, будто надеялась уловить в этом спокойствии знак, что день будет обычным, ничем не отмеченным, без испытаний.
Она все-таки поднялась, накинула кофту и вышла во двор, с тем особым удовольствием вдохнув свежий, уже прохладный августовский воздух, в котором чувствовалась близость осени — не резкая, не пугающая, а пока еще мягкая, осторожная, как напоминание, что ничто не длится вечно.
И в этот самый миг она увидела Морозова. Он шел к ней.
Может быть, сегодня вам будет удобно поддержать мое творчество здесь
Татьяна Алимова