Со стороны их переписка казалась союзом двух великих умов. На деле же это была дуэль: императрица всероссийская вскрывала конверт из Фернея с замиранием сердца, а пробежав глазами первые строки, чувствовала, как к щекам приливает краска. Старый философ позволял себе иронию, от которой у придворных авторов волосы встали бы дыбом, а ответа порой не присылал по три недели, зная, что на другом конце Европы царица нервно грызёт перо.
Философ-затворник у камина и просвещенная властительница у окна Зимнего. Перо скрипит о вечном. Боже упаси.
Ноябрь 1765 года. В конверте, который вскрывает Екатерина, пахнет не столько сургучом, сколько хорошо просчитанной лестью. Вольтер прислал стихи. Скверные, по его собственному признанию. Но расчет был не в рифме.
Он называет её улей — «самый большой в мире», а её подданных — пчелами.
Красиво?
Да.
Искренне?
Ну, как посмотреть.
Екатерина в долгу не осталась. В ответ — кокетливая самоирония: «Тупость свойственна моей голове столь же, как мало свойственна гармония моему имени».
Три письма в неделю — это не норма общения. Это график артобстрела. Императрица покупала не советы.
Она покупала репутацию. Европа должна была видеть: в далекой Московии правит не дикарка, а «ученица Вольтера».
Цена вопроса: сто тридцать пять тысяч ливров и одна война
В чем был гениальный план Вольтера? Заставить Россию делать то, что выгодно лично ему. А что было выгодно старому вольнодумцу?
Чтобы русские штыки раздвинули границы Османской империи. Не ради империи, нет. Ради просвещения. Чтобы французские идеи проникли туда, куда не дотягивается власть «христианнейшего короля».
Екатерина это понимала? Абсолютно. Цинично?
Интересно, ощущала ли она себя марионеткой? Вряд ли. Скорее — режиссером, который платит зарплату слишком болтливому, но очень известному актеру.
Зачем вы не завладели его телом?
1778 год. Вольтер умер. Французские священники отказались хоронить «безбожника». Тело вывезли из Парижа тайком, как контрабанду.
Казалось бы, конец переписки. Но Екатерина пишет барону Гримму письмо, от которого у французского двора случился припадок бешенства: «Зачем вы не завладели его телом, и притом от моего имени? Вам бы следовало переслать его ко мне...».
Или жест политического превосходства: «Смотрите, вы выбросили гения на свалку, а я, русская царица, поставлю ему памятник».
Библиотеку философа — 6902 тома в 12 огромных ящиках — Екатерина выкупила у племянницы за баснословные 135 тысяч ливров. Плюс бриллианты и соболя. Плюс скандал на грани дипломатической войны.
Посол Франции орал, что наследие Вольтера — достояние нации. Екатерина ответила с убийственной вежливостью: «Нет никакой необходимости сохранять книги великого человека в стране, которая ему самому отказала в могиле».
Комплименты: кто кого использовал?
Но вернемся к паузам. Почему философ заставлял императрицу ждать и краснеть?
Екатерина привыкла, что её письма — это события. Их ждут, на них молятся. А тут — тишина. Старый лис Вольтер выдерживал паузу не потому, что был занят (хотя в 70+ здоровье не сахар). Он выдерживал паузу, чтобы повысить ставки.
Он писал ей витиеватые комплименты про «Минерву», а сам в это время диктовал секретарю памфлет о деспотизме. Она читала эти строки и, возможно, краснела — от злости или от неловкости. Ведь она-то знала, что в её «большом улье» крепостных меняют на борзых щенков, а Пугачева везут в железной клетке.
Как вы думаете, сколько стоил позитивный образ России в глазах Европы?
Шестьсот крестьянских душ за годовое содержание фернейского старца. Или три деревни. Именно в таких категориях тогда мыслили бюджеты.
Был ли Вольтер лицемером? А вы бы отказались от покровительства самой могущественной женщины планеты, даже если бы знали, что она использует вас как вывеску?
Письма, которые жгли руки
Екатерина смертельно боялась публикации этой переписки. Не потому, что там были государственные тайны. А потому, что там была Она — не императрица, а женщина, кокетничающая с фернейским затворником, допускающая вольности, «не совместимые с величием сана».
Она умоляла Гримма выкупить оригиналы. Не вышло. Письма ушли с молотка, попали к издателю Бомарше, и в 1785 году Европа увидела то, чего Екатерина хотела избежать любой ценой — ее настоящий почерк и ее настоящие мысли.
Но еще и страх, что подданные увидят: Царица — человек. Она писала Вольтеру о «маркизе Пугачеве» с иронией, но внутри в это время всё клокотало от ярости и страха перед новой пугачевщиной.
Запах типографской краски из далекого Парижа жег ей ноздри сильнее пороха.
Краснеть пришлось не Вольтеру.
Он-то уже лежал в земле, пусть и неосвященной. Краснеть пришлось ей, Екатерине Великой, когда она поняла, что даже абсолютная власть не может купить право на частную жизнь.
Где-то далеко, в гулкой пустоте парадных залов, скрипнула половица. Императрица так и не простила ему этого ожидания. И этого плевка. И своей неловкости.
P.P.S. Екатерина покупала репутацию. Вольтер продавал лесть по цене деревни. А я сижу и думаю: сколько раз я говорила «спасибо, очень ценно» человеку, которого не выношу? И сколько деревень стоила моя вежливость?
КЛАСС.