Весна в Душанбе подкрадывается незаметно, но властно. Город, только что стряхнувший остатки зимней серости, вдруг расцвел яркими узорами праздничных панно, а воздух наполнился особым, томительным ожиданием. Именно в эту пору всеобщего обновления меня, работающего бок о бок с гостеприимными таджикскими коллегами, ждало погружение в саму душу этой земли — меня пригласили на корпоративный праздник в честь Навруза.
До этого я думал, что Навруз — это просто день в календаре. Как же я ошибался! Теперь я знаю, что этот праздник не просто отмечают широко, а длятся народные гулянья почти месяц, с 21 марта и до второй половины апреля, и мне выпала честь увидеть своими глазами, как умеют не только работать, но и красиво, с размахом отдыхать мои коллеги.
Мы покинули городскую суету и отправились в банкетный павильон, где на стойках покоилась крыша, укрывающая от солнца ряды столов.
Напротив сцена.
Здесь были даже казаны. Внутри этих чаш уже готовились блюда, разливая по всей округе дразнящий аромат будущих яств.
Рядом, в глубине ухоженной зеленой территории, где соседствовали вольеры с собаками-пуделями, я вдруг услышал резковатый, скрипучий крик павлина. Этот контраст — умиротворение сада и дерзкий зов гордой птицы — сразу задал тон чему-то необычному.
Сначала нас превратили из зрителей в часть древней истории. Мы облачились в расшитые узором тюбетейки "токи" и "чусти", а также "румол" — широкий поясной платок из полупрозрачной ткани, который следовало сложить треугольником и повязать поверх одежды. Мне помогли облачиться в это обмундирование.
Одетые по-праздничному, мы двинулись к главному входу на звуки, от которых, казалось, завибрировала сама земля. Музыканты, прильнув губами к гигантским латунным трубам, извлекали из них протяжный, низкий и невероятно мощный рев. Карнаи — а это были именно они, легендарные двух-трехметровые трубы без единого клапана, чей голос испокон веков созывал народ на великие церемонии. Музыканты дули в медь, их щеки раздувались, а звук плыл над садами, очищая пространство и возвещая о начале. Под этот первозданный гул мы торжественно прошествовали по аллее к нашим местам.
Столы ломились от изобилия закусок: румяные перепелки, нежная курочка, свежие салаты.
Но прежде чем приступить к трапезе мы осмотрели небольшой этнографический уголок. И тут я замер, перед расставленными яствами, значение которых мне тут же растолковали. Это была композиция "Хафт син" и "Хафт шин". Семь предметов, чьи названия начинаются с персидской буквы "син" и "шин". Разложенные на расшитой скатерти «Хафт син», были не просто едой, а поэмой: яблоко (себ) обещало здоровье, пророщенные зерна (суманак) — возрождение, а специя сумах — цвет зари и победу добра. Рядом высились дары «Хафт шин» — сладости (ширини), свечи (шам) и мед, символизирующие сладкую жизнь.
Здесь же были выставлены старинные прялки и музыкальные инструменты, но главным открытием стала вышивка. Мне пояснили, что зигзагообразные волны на национальном орнаменте означают воду и продолжение жизни, а перец, кочующий с ткани на тюбетейки, призван отгонять беды.
Началась основная часть празднества. И какой же это был концерт! Сначала на сцену под дробь ударных вышли аксакалы — почтенные старцы в тяжелых, стеганых халатах чапанах, подпоясанных платками.
Они затянули протяжную, гортанную мелодию, напоминающую былину. Глядя на них, я улыбнулся про себя: было в их облике что-то от благородных «стариков-разбойников», умудренных жизнью и знающих какую-то особую, скрытую от посторонних глаз правду. Им на смену вышли бабушки, и их ритмичное, почти монотонное пение — музыка, которую, как шутили коллеги, «включай в автомобиле, чтобы не уснуть», — навевало не сон, а какой-то глубинный покой. Но то была лишь прелюдия, тонкий разогрев.
Настоящее веселье ворвалось на сцену вместе с красавицами-танцовщицами, чьи наряды сверкали вышивкой и переливались всеми цветами радуги.
Они кружились в зажигательных национальных танцах, сменяя один ослепительный костюм на другой.
А после началось всеобщее буйство конкурсов. Мы бросали дротики, угадывали песни по первым аккордам и самозабвенно перетягивали канат. Был и еще один, невероятно азартный момент: все, затаив дыхание, играли в слова — не просто так, а по принципу «шахр» (в русском варианте известной как «Города»), где каждое новое слово должно начинаться на последнюю букву предыдущего. Смех и аплодисменты наполнили пространство.
Но кульминацией любого восточного празднества является, конечно, пиршество. И здесь меня ждал сюрприз. На первое рузья-коллеги посоветовали попробовать волшебный весенний суп — оши сиёхалаф. Стоило лишь поднести ложку к губам, как я понял: это не просто еда, это эликсир. Мне объяснили, что название его переводится как «черная трава», и это блюдо из горного лука, богатое йодом и витаминами, было настолько популярно, что его подавали всем еще в советских столовых. Его фантастический, чуть фиолетовый оттенок и терпкий вкус, приправленный катыком, словно обещали телу исцеление после долгой зимы. Потом был, традиционно, таджикский плов. Думая, что после жирного, сочного плова с бараниной, сваренного в тех самых казанах, я уже не смогу и куска проглотить, я ошибся. После подали вкуснейшее жареное мясо — я все не осилил и просто понадкусывал, уже сытый, но сраженный наповал мастерством местных кулинаров.
Когда солнце уже клонилось к закату, и на сцене отгремели выступления популярных артистов таджикской эстрады, я поймал себя на мысли, что за эти несколько часов мы прожили с этими людьми целую жизнь. Я видел, как мои серьезные коллеги по работе, забыв о делах, танцуют, смеются и азартно болеют за свои команды.
В Душанбе мы возвращались ближе к вечеру. Я заметил, что рабочие в городских парках начали снимать огромные праздничные панно, украшавшие город. Это был не конец, а лишь завершение цикла: Навруз, длящийся почти месяц с 21 марта до второй половины апреля, вступал в свою финальную фазу.
Глядя на затихающий после буйства красок Душанбе, я понял, что теперь, с этим драгоценным багажом знаний и ощущений, принимать участие в Наврузе еще раз — будет честью. Ведь это праздник не одной страны, а целого мира древней и живой центральноазиатской культуры.