Ты знаешь это чувство, когда лёгкое спонтанно схлопывается, как проколотый презерватив? Нет? А я знаю. Это было моё первое свидание с вечностью. Мне было восемнадцать, я стоял в очереди за безглютеновым бургером в «Мясном Рае» (да, ирония убила меня раньше, чем пневмоторакс), и вдруг мир сложился пополам. Воздух вышел из меня с таким звуком, будто кто-то наступил на целлофановый пакет с костями.
И вот я лежу на кафельном полу, утыканный датчиками, как подопытный киборг, и думаю только об одном: «Как же тупо. Меня убьёт модный бургер без глютена». Но убила меня не пшеница, а она. Жанна. Девушка с волосами цвета ядерной зимы и глазами, в которых плескался чистый оксикодон. Она наклонилась надо мной, жуя жвачку со вкусом арбуза, и сказала фразу, которая заставила моё спавшееся лёгкое снова раздуться от ярости и любви:
— Эй, дрищ, у тебя, кажется, спонтанный пневмоторакс. Не ссы, у меня таких было три. Сейчас я тебя перезагружу.
«Перезагрузка», как она это называла, заключалась в том, что она выдернула из своего рюкзака, обклеенного стикерами с аниме-геями, обычную шариковую ручку, протерла её слюной и с размаху всадила мне между рёбер.
Звук был такой, будто открыли банку с газировкой. Боль адская, но воздух вышел, и я смог вдохнуть. Вместе с воздухом в меня вошла Жанна, полностью, со всеми её тараканами, манией величия и справкой из психдиспансера, которую она носила в нагрудном кармане косухи, как орден.
Так началась наша любовь. Любовь, замешанная на крови, адреналине и краже списанного медицинского оборудования.
Жанна была не просто девушкой. Она была ходячей катастрофой, замаскированной под человека. Она жила по принципу «Если Бог меня не остановил, значит, у Него на меня большие планы». И планы эти, как выяснилось, были криминальные.
До встречи со мной она развлекалась тем, что воровала из моргов гипофизы для подпольного салона красоты (её фраза: «Гормон роста, малыш, из трупов — самый чистый, без ГМО»). Потом переключилась на реставрацию старых советских мотоциклов и продажу их хипстерам, которые даже не знали, с какой стороны у «Урала» карбюратор. Но её главной страстью, её «Великим Делом», была стигматизация.
Нет, не в церковном смысле. Жанна считала себя наследницей авангардистов-восьмидесятников, которые резали себя на сцене. Только она шагнула дальше. Она была биохакером от мира искусства. Её перформансы были нелегальны, опасны и чертовски завораживающи. Она вживляла себе под кожу RFID-чипы, которые считывались только в радиусе метра и открывали доступ к её блогу с порнорассказами про Карла Маркса. Она сделала операцию по пересадке микрофлоры кишечника от бомжа-миллионера, утверждая, что теперь её дерьмо пахнет привилегиями. Но последний проект должен был стать шедевром. Проект «Танатопраксис».
— Мы украдём любовь, Егор, — сказала она мне однажды ночью, сидя на подоконнике нашей съёмной квартиры, больше похожей на сквот, и куря сигарету, которую сама набила сушёным мхом. — В прямом смысле. Мы украдём феромоны.
План был безумен, как чертежи вечного двигателя, нацарапанные в психушке. В городе проходила выставка современного искусства «Ы». На выставку привезли инсталляцию французского ольфакторного художника (это тот, который рисует запахами). Инсталляция представляла собой герметичный стеклянный куб, внутри которого, по заявлениям автора, был воссоздан запах сорокалетней девственницы в момент её первого оргазма. Запах был синтезирован из пота, энзимов слёз и какой-то секретной синтетики, и хранился он в колбе с климат-контролем, под сигнализацией.
Критики называли эту работу «апофеозом метафизики похоти». Жанна называла это «граалем». Она была уверена, что если смешать эти феромоны с её собственной кровью и распылить в замкнутом пространстве, любой, кто вдохнёт эту смесь, влюбится в неё до смерти. Буквально. До остановки сердца от переизбытка окситоцина.
— Это будет мой Великий Аттрактор, Егор. Я стану чёрной дырой любви. Все, абсолютно все, будут хотеть меня, а я буду выбирать. И я выберу тебя. Каждый раз. Разве не идеальные отношения?
Нормальный человек спросил бы: «Зачем тебе это?». Я же, поражённый вирусом Жанны, спросил: «Где взять противогазы с отключенными фильтрами, чтобы дышать только эйфорией?».
Подготовка к ограблению была до смешного прозаичной. Мы тренировались на кошках. Нет, не в том смысле, в каком вы подумали. Жанна покупала на «Авито» старые советские противогазы ГП-5, срезала фильтры и вставляла туда мембраны из презервативов Durex Extra Safe. Идея была в том, чтобы не вдыхать «Любовь Вечности» раньше времени и не влюбиться друг в друга насмерть прямо на задании. Чтобы проверить герметичность, мы сажали в противогаз соседского кота Ваську и подносили к нему открытый нашатырь. Васька орал благим матом, царапался, но не нюхал. Система работала.
Само ограбление больше напоминало съёмки артхаусного треш-муви. Мы вырядились в чёрные обтягивающие костюмы, которые Жанна сшила из нескольких десятков пар колготок. Выглядело это так, будто два анорексичных ниндзя решили ограбить секс-шоп. Но в этом был свой шик, ибо мы не отбрасывали теней на лазерные датчики. Почти.
В музей мы проникли через вентиляцию, предварительно подкупив охранника дозой морфина, которую Жанна честно выменяла у онкобольного за билеты на закрытый показ «Левиафана» (она считала, что искусство должно циркулировать). Мы ползли по шахте, гремя локтями, и Жанна шёпотом читала мне лекцию о том, что запах девственницы — это самый мощный ноотроп, и что послезавтра мы будем умнее Эйнштейна и сексуальнее Мэрилин Монро.
Сигнализация в зале была примитивная: датчик движения, датчик объёма и датчик влажности. Жанна сказала, что датчик влажности для лохов. Она, как опытный вор списанного медицинского оборудования, знала, что главный враг — это статика. Поэтому за десять минут до проникновения мы обильно полили друг друга антистатиком для волос из баллончика. Запахло «альпийской фиалкой», что было крайне иронично, учитывая нашу цель.
Стеклянный куб был прекрасен. Внутри, в луче холодного света, парила колба с мутной, чуть фосфоресцирующей жидкостью. Любовь сорокалетней девственницы. Жанна замерла перед ним, как верующий перед мощами. Её зрачки расширились, заняв почти всю радужку.
— Представь, Егор, — прошептала она, доставая стеклорез. — В этой колбе заключена квинтэссенция надежды. Сорок лет она ждала. Сорок лет сублимировала свою похоть в коллекционирование фарфоровых кошечек и вязание. И вот, апогей. Миллисекунда чистого, незамутнённого счастья, которое она подарила себе сама, дрожащей рукой. А мы это украдём. Мы воры надежды.
В этот момент, когда она уже приложила стеклорез к кубу, произошло непредвиденное. Датчик движения, который мы считали отключенным, ожил. Не сирена, нет. Из скрытых динамиков раздался голос, обволакивающий, как тёплый сироп: «Объект в периметре. Запущен протокол ароматической защиты». И куб начал медленно наполняться каким-то газом.
— Твою мать, это ловушка! — заорал я, натягивая свой противогаз-колготку. — Они газуют!
Но Жанна, как истинный берсерк, только рассмеялась. Её смех эхом разнёсся по пустому залу, смешиваясь с голосом из динамиков.
— Вакуумная десорбция, дебил! Они распыляют катализатор, чтобы запах не выветрился! Это не опасно, это подарок судьбы!
Она резанула стекло с такой силой, что пошла трещина. Раздался свист — это выравнивалось давление. Жанна сунула руку внутрь, схватила колбу и вытащила её наружу. Всё заняло не больше трёх секунд. И тут я заметил, что она не надела противогаз. Её самодельный шлем свисал с пояса.
— Жанна, маска! — крикнул я, срывая голос.
— Поздно, — улыбнулась она, глядя на колбу. — Я хочу быть первой.
И она открыла её. Просто отвинтила крышку. Я ожидал взрыва, фейерверка, чего угодно, но не было ни запаха, ни дыма. Просто лёгкий сквозняк. Жанна стояла с колбой в руках, как Гамлет с черепом, и лицо её вытягивалось.
— Она пуста, — прошептала Жанна. — Внутри ничего нет. Вакуум.
Сирена включилась только через минуту, когда мы уже бежали по пожарной лестнице. Жанна не плакала. Она смеялась. Смеялась мехом, похожим на лай больной гиены. Она швырнула пустую колбу в стену, и та разлетелась на тысячу осколков.
— Сорок лет! — орала она, перепрыгивая через мусорные баки. — Сорок лет ради пустоты! Это гениально, Егор! Это самый гениальный перформанс, который я видела! Художник украл у меня идею! Он украл её ещё до того, как я родилась!
Мы забились в какую-то подворотню, грязные, потные, пропахшие антистатиком и разочарованием. Я ждал истерики, ждал слёз, но Жанна была спокойна, как удав, переваривший кролика. Она достала из-за пазухи помятый шприц-ручку. Я думал, там адреналин или её любимый оксикодон, но жидкость внутри была мутной и белесой.
— Что это? — спросил я, пытаясь отдышаться.
— Мой биоматериал, — буднично сказала она, протирая место укола слюной. — Клетки из моей яйцеклетки, обработанные физраствором и адреналином. Моя личная «любовь». Я хотела подмешать это к феромонам девственницы, чтобы создать суперформулу. Но раз Грааль пуст, придётся обойтись собой.
— Ты хочешь вколоть это мне? — я почувствовал, как моё второе лёгкое тоже готово схлопнуться от страха. Я любил её. Безумно. Но я не хотел любить её от укола. Это как-то... неспортивно.
— Тебе? — она искренне удивилась. — Нет, Егор, что ты. Это не для тебя. Это для него.
Она кивнула в сторону входа в подворотню. Там, в свете уличного фонаря, стоял бомж. Самый обычный бомж по имени Валера, который жил в нашем дворе и с которым мы иногда делились бычками. Валера был грязен, мудр и неизлечимо болен шизофренией. Его мозг был идеально чистым холстом.
Жанна в три шага подлетела к нему.
— Валера, друг мой, хочешь стать богом?
— Почём опиум для народа, девочка? — прошамкал он беззубым ртом.
— Бесплатно. Разовая акция «Счастливое рабство».
И прежде чем я успел что-то сделать, она всадила шприц ему в шею. Я закричал. Валера захрипел. Глаза его закатились, и тут он рухнул на асфальт, забившись в конвульсиях. Изо рта пошла пена, розовая от крови, наверное, он прикусил язык.
— Что ты наделала?! — я оттолкнул Жанну и склонился над телом. Пульса не было. Зрачки были расширены и не реагировали на свет уличного фонаря. Валера был мёртв. Убит любовью. — Ты убила его!
— Я подарила ему вечность, — спокойно сказала Жанна, вытирая шприц о полу моей куртки. — Он умер от остановки сердца, вызванной передозировкой окситоцина и моих нанотел. Посмотри на его лицо.
Я посмотрел. На мёртвом, покрытом язвами лице Валеры застыла улыбка. Блаженная, абсолютно счастливая улыбка. Он умер с эрекцией. Это было самое страшное зрелище в моей жизни.
— Вот видишь, — констатировала Жанна. — Технология работает. Формула верна. Нужно просто рассчитать дозу. Мы не будем убивать всех. Мы будем дарить им немножко любви. Капельку. Мы откроем подпольный бар. «Бар феромонов». Люди будут приходить, платить деньги и вдыхать любовь к нам. Мы станем императорами. Императорами чувств!
Она несла этот бред, стоя над трупом, а я смотрел на её безумные глаза и понимал, что пропал окончательно и бесповоротно. Я помог ей оттащить тело Валеры в подвал нашей общаги, где у нас была оборудована лаборатория по выращиванию плесневых грибов (ещё один её проект). Мы засунули его в промышленный холодильник, где обычно хранились образцы Penicillium.
И знаете, что самое ужасное? Мне было не страшно. Мне было даже весело. Я был с ней, и это было самое захватывающее приключение.
Следующие два месяца мы строили Империю. Бар «Пневмоторакс» расположился в подвале нашей общаги. Жанна, используя центрифугу и автоклав, украденные из кожно-венерологического диспансера, наладила производство «Любви». Это был сложный коктейль: её гормоны, моя кровь (для изотоничности), дистиллированная вода и секретный ингредиент — плесень с книг Ницше, которую мы выращивали специально для «расширения сознания».
Клиенты были сплошь золотая молодёжь, пресыщенная всем на свете. Мажоры в Balenciaga, уставшие от кокаина и MDMA. Они приходили за новым опытом. Мы встречали их в чёрных латексных костюмах и противогазах, усаживали в кресла, похожие на стоматологические, и подключали к аппаратам ЭКГ.
Процедура называлась «Эвтаназия Эго».
Человек вдыхал дозу аэрозоля, и на пятнадцать минут он влюблялся. В нас. В меня и Жанну. Он смотрел на нас своими зрачками-блюдцами и испытывал такое блаженство, что описать невозможно. Они рыдали от счастья, они признавались нам в вечной верности, они целовали наши латексные перчатки. А когда действие заканчивалось, они просыпались с дичайшим похмельем и пустым бумажником. Никто не жаловался. Напротив, это вызывало привыкание. Они возвращались снова и снова, чтобы вдохнуть эту токсичную, искусственную страсть.
Бизнес шёл в гору. Мы купили новую центрифугу и абонемент в спортзал. Жанна сияла. Её перформанс работал. Она стала богиней для кучки скучающих мажоров. Я же начал замечать трещины в нашем персональном раю. Жанна больше не смотрела на меня вне «рабочего времени». Вся её нежность уходила в колбы. Она могла часами возиться в лаборатории, смешивая реактивы и напевая песенку про «смерть — это только начало».
Однажды ночью, когда я считал нашу выручку (триста тысяч новыми купюрами, пахнущими кровью), я услышал шум в лаборатории. Там стоял наш холодильник с телом Валеры. Я спустился вниз. Жанна стояла, прижавшись лбом к холодной дверце холодильника, и тихо скулила.
— Жанна? Что случилось?
— Я не чувствую, — прошептала она. — Совсем не чувствую. Они все любят меня, а я пустая. Я как та колба. Мне нужна доза. Моя доза. Но я же источник. Я не могу вдохнуть саму себя.
— Так вдохни меня, — сказал я серьёзно. — Я надышу в пакет, и ты вдохнёшь. Я же люблю тебя, по-настоящему. Мой воздух полон тобой.
Она оторвала голову от холодильника и посмотрела на меня с такой яростью, что мне стало холодно.
— Твоя любовь — это дешёвая сентиментальная попса, Егор! — прошипела она. — Мне нужна чистота. Мне нужен незамутнённый источник. Мне нужен... Валера.
— Он мёртв, Жанна.
— Тело мертво, — усмехнулась она. — Но его гипофиз, его железы... В них мог сохраниться остаток моей формулы, трансформированный его шизофренией! Это же идеальный психоактивный субстрат! Любовь, прошедшая через ад!
Той же ночью я проснулся оттого, что меня разбудил дикий, нечеловеческий кашель. Я вскочил с кровати и бросился в лабораторию. То, что я там увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами, как самый чёткий поляроидный снимок.
Жанна сидела на полу, прислонившись спиной к открытому холодильнику. Её лицо и латексный костюм были перепачканы чем-то тёмным и маслянистым. В руках она держала... часть Валеры. Его сердце, или печень, я не разобрал в этом месиве. Комната была наполнена едким запахом формалина и разложения, смешанного с ароматом «альпийской фиалки». Она сварила его органы. Она сделала из них вытяжку.
Она вдохнула это. Прямо из кастрюли.
— Жанна! — я кинулся к ней, но она остановила меня взглядом. Это был нечеловеческий взгляд. Зрачки пульсировали, меняя цвет от красного к золотому. Она улыбалась. Такой счастливой я её не видел никогда. Даже когда мы впервые поцеловались на крыше, во время грозы, под аккомпанемент полицейских сирен.
— Егор... — прохрипела она. Голос её изменился, в нём появился скрежет, будто связки тёрлись о наждак. — Это оно, то самое. Я вижу всё. Я вижу, как от тебя идут волны. Ты дрожишь, как струна. Ты боишься. Твой страх пахнет... скисшим молоком и корицей. Это так красиво, Егор. Так красиво...
Она попыталась встать и не смогла. Её начало лихорадить. Трупные яды, смешанные с некротизированными тканями и остатками её собственных гормонов, создали яд, с которым не справился бы ни один нарколог мира. У неё начался сепсис. Прямо на моих глазах кожа начала менять цвет, покрываясь мраморным рисунком.
— Я умираю, да? — спросила она без тени страха. — Ну и отлично. Это будет мой последний, самый честный ход. Мы уйдём вместе. Сейчас.
Она схватила стоящий рядом баллон с надписью «Любовь. Концентрат. Опасно», тот самый, которым мы поили мажоров. Только этот был в тысячу раз сильнее.
— Нет! — крикнул я. — Я не хочу умирать!
— А тебя никто не спрашивает, — она выдернула чеку клапана и направила сопло мне в лицо. Я закрыл глаза. Я знал, что сейчас моё сердце разорвётся от счастья, и это лучший конец, который можно придумать.
Я услышал шипение. Почувствовал, как что-то оседает на моём лице. Но ничего не произошло. Я открыл глаза. Жанна держала баллон в дрожащих руках, и всё его содержимое выливалось не на меня, а на неё. Струя била ей прямо в открытый рот. Она пила эту дрянь, как воду. Она добровольно вкачивала в себя смертельную дозу.
Баллон упал на пол. Жанна выпрямилась, и каким-то чудом встав на ноги, замерла статуей. Она была прекрасна. Гниющая, покрытая трупными пятнами, но прекрасная. Она смотрела сквозь меня в стену, и по её щекам текли слёзы, чёрные, как нефть.
— Я тебя вижу... — прошептала она. — Я вижу тебя настоящего. Тебя, который мастурбировал на мой труп, пока я лежала в отключке после первого пневмоторакса. Тебя, который подсыпал мне в чай аминазин, чтобы я была спокойнее. Тебя, кто донёс на мой салон с гипофизами ментам, чтобы я зависела от тебя... Я всё вижу. Всю твою чёртову, удушающую, мерзкую любовь.
Я застыл. Это была правда. Вся моя любовь была контролем. Я хотел быть её спасителем, её сторожем, её тюремщиком. Я, тихий отличник с пневмотораксом, нашёл в ней идеальный хаос, который можно было систематизировать.
— Я люблю тебя... — прошептал я одними губами.
— Я знаю, — ответила она. — И это самое противное.
И тут её грудь взорвалась.
Беззвучно и без крови. Из грудины, как из бутона, начал распускаться цветок, самый настоящий. Плоть разошлась лепестками, обнажая рваную рану, в которой, пульсируя в такт её затихающему сердцу, росло что-то белое и тягучее. Это была грибница. Та самая плесень с книг Ницше, которую мы добавляли в «Любовь». Она мутировала. Удобренная трупными алкалоидами и её бешеными гормонами, она обрела плоть и яростную, нечеловеческую волю к жизни.
Цветок раскрылся за секунду, испуская облако спор. Он был похож на гигантский лилейник, только вместо тычинок из него торчали человеческие зубы — зубы Валеры, которые она, видимо, тоже использовала. А в самом сердцевине цветка, в маленькой, наполненной слизью чашечке, лежал мой портрет. Миниатюрный, размером с ноготь, нарисованный её кровью на кусочке ногтя.
Жанна рухнула на пол, но не умерла. Она продолжала смотреть на меня, пока цветок на её груди рос, наливаясь соками. Её губы шевелились, но слов не было слышно. Я прочитал по губам: «Нюхай... сволочь...»
И тут меня осенило. Последний перформанс. Она не пыталась убить меня. Она пыталась привязать меня к себе навечно. Споры из цветка должны были попасть в мои лёгкие. Мои слабые, больные лёгкие. И тогда я стал бы ходячим инкубатором. Я бы вечно носил в себе её ДНК, её любовь, прорастающую во мне.
Я сорвал противогаз, который всё это время висел на поясе, и прижал к лицу. Фильтры старой ГП-5 работали отлично. Противогаз наполнился запахом презервативов Durex Extra Safe и пота соседского кота. Я дышал этим смрадом, пятясь к двери, глядя, как она тянет ко мне свои руки, больше похожие на корни.
Она умерла с улыбкой. Цветок завял через минуту после остановки сердца, превратившись в пепел. Идеальное самоубийство.
Я сжёг подвал. Сжёг дотла. Уехал в другой город. Бросил курить. Начал бегать по утрам. Я стараюсь вести здоровый образ жизни. Только вот в груди что-то колет. Лечащий врач говорит, что это рубец после пневмоторакса, но я-то знаю. Я знаю, что пропах ею насквозь.
Иногда, когда на улице пахнет арбузной жвачкой или альпийской фиалкой, у меня останавливается сердце. На пару секунд. Я замираю и жду, что сейчас по моим рёбрам застучат её костлявые пальцы.
И однажды ночью это случилось. Я сидел на кухне и пил кефир. И вдруг из моего кашля вылетел он, сгусток слизи и крови. А в нём маленький, твёрдый, как семечко яблока, объект. Человеческий зуб, светящийся в темноте. Её зуб. Она всё-таки прорастает.
Я положил его в горшок с землёй, который стоит на подоконнике, и каждое утро поливаю его своей кровью из пальца. Потому что я жду. Я жду, когда она взойдёт снова. Стебель, листья, бутон. А в бутоне — снова я. Мы обречены быть вместе. Она мой спонтанный пневмоторакс, моя некротическая любовь, моя бесконечная, как плесень, богиня. И в следующий раз у нас всё получится. Я обещаю. Я уже купил новые колготки для костюма.
