Сергей стоял у двери палаты, сжимая в кулаке мятый пакет с апельсинами. Он не был здесь пять лет. Пять лет, два месяца и одиннадцать дней. Он считал. Запах больницы — смесь хлорки, лекарств и увядших цветов — ударил в ноздри, мгновенно перенеся его в прошлое, от которого он бежал все эти годы.
Он толкнул дверь. Она поддалась с тихим, почти извиняющимся скрипом. Лена лежала у окна, отвернувшись к стеклу, за которым моросил серый октябрьский дождь. Её коротко стриженые волосы почти сливались по цвету с наволочкой. Она казалась невесомой, набросанной поверх больничных одеял, как ненужный эскиз.
— Пришёл, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Голос был сухим, как осенняя листва. — А я уж думала, номер не набрался.
Сергей поставил пакет на тумбочку. Апельсины глухо стукнули. Он сел на скрипучий стул, стараясь держать спину прямо, словно на деловых переговорах.
— Мне Ольга позвонила, — сказал он, глядя не на неё, а на капельницу, мерно ронявшую прозрачные капли в трубку. — Сказала, что ты… что дело плохо. Я не мог не прийти.
Лена медленно повернула голову. Её лицо, бывшее когда-то румяным и дерзким, теперь было серым, с заострившимися скулами, на которых жила только пара огромных, всё ещё живых карих глаз.
— Не мог он. Благородный какой. Или попрощаться с той, что тебе жизнь сломала? Удостовериться лично?
— Зачем ты так? — Сергей сжал челюсти. Он дал себе слово, что не сорвётся. — Я пришёл не для того, чтобы прошлое ворошить. Ты болеешь. Я хотел помочь. Может, лекарства нужны, деньги…
— Деньги, — она тихо, страшно засмеялась, и смех тут же перешёл в надсадный кашель. Она прижала ко рту платок. — Ты мне эти апельсины-то принёс. Я их даже почистить не смогу, пальцы не держат. Смешно.
Сергей встал, взял апельсин из пакета, достал из кармана ключи и, подцепив кожуру, начал аккуратно её снимать. В палате остро и неуместно радостно запахло цитрусом.
— Я почищу. Ешь, — он протянул ей дольку на ладони.
Она посмотрела на его руку, на знакомую родинку у большого пальца, и вдруг по её впалой щеке скатилась слеза.
— Не надо, Серёжа. Не мучай ты меня своим благородством. Пять лет ни звонка, ни смс, а теперь апельсин чистишь.
Он положил дольку на блюдце и резко выдохнул:
— А ты чего ждала? Ты мне сказала тогда: «Я встретила другого, прости». Просто, буднично так, на кухне, помнишь? Я тебя на руках носил, сдувал пылинки, а ты меня просто вычеркнула одним махом. Бросила, как котёнка. Как я должен был звонить? Поздравления с днём свадьбы слать?
Лена закрыла глаза. Тишина звенела, и только капельница продолжала свой бесстрастный ритм.
— Я не встретила другого, Серёжа, — почти прошептала она.
— Что? — он подался вперёд, не веря своим ушам. — Я же сам видел тебя с этим… как его… Димой, через неделю после того, как ты ушла. Ты шла с ним под руку и смеялась.
— Это был мой врач. Онколог. Я его попросила меня проводить до аптеки, потому что сама идти боялась. Ноги подкашивались.
Сергей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вцепился в поручень больничной койки.
— Врёшь. Ты здорова была как лошадь. Мы планировали в горы на майские, ты помнишь? Ты же сдавала анализы, всё было в норме.
— Помню, — горько усмехнулась она. — Диспансеризация. По работе обязали. А потом вызвали и сказали: «Метастазы, четвёртая стадия, максимум полгода, если химия не возьмёт». Я выбрала, чтобы ты не запомнил меня лысой и блюющей в унитаз. Это очень некрасиво, Серёжа. Очень.
Она вновь зашлась кашлем. Теперь этот звук не раздражал его, он разрывал ему барабанные перепонки и сердце. Он вскочил, хотел подать воды, руки тряслись так, что вода расплёскивалась.
— Ты лжёшь, — закричал он сдавленным голосом, полным ужаса. — Этого не может быть! Ты всё придумала, чтобы я сейчас чувствовал себя последней мразью! Ты всегда была эгоисткой, Лена. Всегда! Решила, что так будет лучше? В одиночку! Втихаря! А я пять лет каждый день просыпался с мыслью, что меня предали. Ты превратила мою жизнь в ад!
— А моя жизнь в какой ад превратилась?! — она приподнялась на локтях с неожиданной силой. Глаза горели. — Ты знаешь, что такое химиотерапия, когда кажется, что тебя медленно перемалывают в фарш? Ты знаешь, как это — смотреть в потолок и слушать, как за стенкой твои соседки по палате прощаются с родными, а к тебе никто не приходит, потому что ты сама всех оттолкнула? Я хотела, чтобы ты меня ненавидел! Ненависть — это сила, на ней можно прожить и найти новую любовь. А жалость — это трясина. Ты бы заботился обо мне, выгорел дотла, угробил карьеру, а потом похоронил бы изуродованный труп. Я хотела остаться в твоей памяти красивой, смеющейся на кухне в том дурацком жёлтом платье, а не этой! — она дёрнула себя за больничную рубашку.
Сергей рухнул на стул и закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали. Он плакал беззвучно, по-мужски скупо и страшно.
— Дура ты, — прошептал он сквозь пальцы. — Какая же дура. Я же без тебя всё равно выгорел. Просто медленно. Тлел. Работу сменил, город сменил, а всё равно каждую ночь видел во сне, как ты уходишь. У меня никого не было, Лена.
Она протянула свою тонкую, почти прозрачную руку и коснулась его волос.
— Прости меня, Серёженька. Я думала, что поступаю как героиня. А поступила как последняя трусиха. Боялась увидеть страх в твоих глазах. Легче было увидеть ненависть.
Он поднял заплаканное лицо и взял её руку, начал целовать сухие, горячие пальцы.
— Зачем ты так со мной? У нас могло быть ещё полгода, год. Мы бы поехали к морю, как ты мечтала. Я бы тебя на руках носил, видел бы, какая ты красивая, даже лысая, даже больная. Это же ты, Лена. Это же ты.
— Я устала, Серёж, — прошептала она, откидываясь на подушку. Гнев ушёл, осталась только бездонная усталость. — Так устала, что даже плакать сил нет. Хорошо, что ты пришёл. Я очень боялась уйти, не попрощавшись по-настоящему.
Медсестра заглянула в палату, строго посмотрела на Сергея:
— Больной нужен покой. Время посещения закончилось.
Сергей кивнул, не оборачиваясь. Он встал, достал из пакета ещё один апельсин и положил на тумбочку, прямо к оранжевым долькам, так и оставшимся несъеденными.
— Я знаю, что покой ей не поможет. Я завтра приду. С утра, — сказал он сестре тоном, не терпящим возражений. — И послезавтра приду. И всегда буду приходить, слышишь?
Он наклонился к Лене. Она уже закрыла глаза, губы чуть шевелились.
— Я дождусь, — еле слышно выдохнула она.
Он вышел в коридор, прислонился спиной к холодной кафельной стене и медленно сполз по ней на корточки. В руке он всё ещё сжимал смятую апельсиновую корку. В голове билась одна мысль: пытки покаянием не заканчиваются, они только начинаются. И каждая секунда оставшегося времени теперь будет отлита из чистого, обжигающего драматизма прощения, которое нельзя заслужить, но можно только принять.