- Когда белые гусеницы начинали прясть кокон: самый странный урожай моего детства
- Ночной корм, мёртвые черви и белый урожай: как мы сдавали шелкопряда
- Самый тихий труд детства: как из белого червя рождался кокон
Ночные кормёжки и усталость взрослых
Когда шелкопряд подрастал, начиналась самая тяжёлая пора. Если сначала его кормили один-два раза в день, то под конец приходилось делать это три-четыре раза, а иногда и ночью.
Листвы не всегда хватало. Бывало, папа и дяди ехали в соседние кишлаки за тутовым листом. Бывало, наоборот, приезжали к нам — просить листья. Люди выручали друг друга, потому что в эти дни нельзя было упустить время.
Особенно тяжело приходилось маме. После ночных кормёжек она буквально засыпала на ходу. Но всё равно вставала и снова шла к стеллажам. Тогда я ещё не умел называть это жертвой или материнским подвигом. Я просто видел, как взрослые устают ради этих белых гусениц.
Сигнал: «Первый готов»
Потом наступал особый момент. Мама заходила в комнату, всматривалась и говорила:
— Первый готов.
Это было важное известие. Значит, одна из гусениц уже созрела для кокона. Она становилась будто прозрачнее, светлее, менялась на просвет, и все понимали: начинается новый этап.
После этого отец приносил сухие колючие кустики. Их очищали, иногда мыли, сушили и раскладывали на стеллажах. Всё делалось осторожно, чтобы не повредить гусениц.
Как рождался белый кокон
Это был один из самых удивительных процессов моего детства.
Гусеницы медленно переползали на колючие веточки и устраивались между ними. Потом начинали плести вокруг себя кокон. Долго, терпеливо, почти незаметно для глаза.
Смотришь — и сначала вроде ничего не происходит. А потом видишь: вокруг живого тела появляется белая оболочка, всё плотнее, всё гуще. И вскоре самой гусеницы уже не видно. На её месте остаётся аккуратный светлый кокон.
Когда заходил в комнату через какое-то время, казалось, что сухие колючки вдруг зацвели белым урожаем.
Не все доходили до конца
Но деревенская жизнь никогда не бывает только красивой.
Небольшая часть гусениц погибала. Их приходилось убирать вовремя, потому что иначе появлялся запах, сырость, и они могли испортить остальные коконы. Работа была неприятная. Мы даже называли это по-своему — сбор мертвецов.
Брали тазы, собирали мёртвых и погибающих червей, выносили их со двора. Потом отдавали курам. В деревенском хозяйстве даже такая неприятная часть работы не пропадала зря.
День белого урожая
Когда коконы уже выстаивались, наступал день сбора.
Во дворе расстилали брезент, выносили вёдра, тазы, стулья. Мужчины приносили кусты, облепленные коконами, а остальные аккуратно снимали их руками. Это была тонкая, долгая работа.
Потом каждый кокон ещё нужно было очистить от лишнего пуха, от наружной мягкой пряди, чтобы он был чистый, ровный и годный для сдачи. В итоге всё складывали в мешки и готовили к отправке.
Отец возвращался с приёмки
Я хорошо помню это ожидание.
Отец увозил урожай в районный центр, а дома ждали: сколько примут? Иногда дома казалось, что собрали больше, а на приёмке выходило меньше. Всегда была разница в несколько килограммов.
Но если план считался выполненным, это было событие. Давали подарки: платки, мыло, галоши, какие-то полезные вещи. Потом приходили и деньги за сданный урожай. Для взрослых это имело большое значение. Для нас, детей, важнее было другое.
Самый радостный момент
После всего этого дом возвращался нам.
Разбирали стеллажи. Выносили камыш, рейки, старые газеты, мусор. Мыли полы, белили стены, красили окна и двери. Мама стирала паласы и ковры, сушила их, и комнаты снова становились жилыми.
Это был настоящий праздник. После жизни во дворе, после дождей, сырости, ночных кормёжек и постоянной усталости снова войти в чистую комнату было счастьем.
Финал второй части
Тогда мне казалось, что это просто история про червей, которых зачем-то держали у нас дома.
Теперь я понимаю: это была история о труде, о семье, о терпении и о странной деревенской справедливости, где даже маленькая белая гусеница могла на месяц стать самым важным существом в доме.
Белый червь оставил в моей памяти чёрный след. След дождя по брезенту, запаха тутового листа, материнского недосыпа, отцовских рук и тихого шороха тысяч гусениц, которые однажды поселились в нашем доме вместо нас.
Это часть автобиографического цикла «Статья длиной 62 года» — книги, которую я пишу по одному эпизоду за раз. Каждая история — отдельный фрагмент жизни. Маленький. Но настоящий.
Если откликнулось — подпишитесь. Впереди ещё много историй.
Продолжение следует.