ЧАСТЬ 2.
ТУЧИ НАЧИНАЮТ СГУЩАТЬСЯ
ГЛАВА 2. ГРИНГРЁВЕ. СЕНТЯБРЬ 2009 ГОДА.
Упругие струи горячей воды расслабляли уставшее после пробежки тело, ласкали кожу. Стоя под душем, Свенссон подставил под струи лицо, постоял несколько минут, прикрыв глаза. Потом решительно выключил горячую воду, одновременно до отказа отвернув кран с холодной. Утренняя пробежка и контрастный душ были с детства ежедневным ритуалом Эрика. Фыркая и отплёвываясь от залившей лицо ледяной воды, он, наконец, вышел из душа, тут же накинув себе на плечи жёсткое махровое полотенце. Докрасна растерев полотенцем кожу, Эрик расчесал влажные, спадающие до плеч волосы и критически посмотрел на себя в зеркало.
Увиденное вполне обнадёживало. Да, чуть изменилась, стала мягче, линия живота. Но грудь и плечи по-прежнему были сухими и мускулистыми, светлые волосы не потеряли своей густоты. Завёрнутое вокруг талии полотенце скрывало несколько длинных шрамов на левой ноге от бедра до самой щиколотки, заодно выгодно подчёркивая узкие бёдра. Свенссон подмигнул своему отражению и влез в рукава мягкого банного халата.
Через сорок минут Эрик, уже успевший переодеться в тёмно-коричневые вельветовые брюки и светлый кашемировый джемпер, спустился вниз, в гостиную, где у окна уже был накрыт маленький столик для завтрака с одним прибором. Под прозрачной крышкой томился омлет с помидорами и ветчиной, посыпанный свежей рубленой зеленью. Несколько кусочков подогретой чиабатты, крепкий ароматный кофе в высокой тонкой чашке и к нему – ломтик свежеиспечённой домашней шарлотки с начинкой из ревеня. Шарлотка растрогала Свенссона. Точно такую, с ревенем, давным-давно пекла его мама. Быстро покончив с завтраком, Эрик заглянул на кухню, где у плиты хлопотала Линда.
– Линда, спасибо! – сказал он, – Завтрак, как всегда, очень вкусный,
И, помедлив, добавил:
– За шарлотку отдельная благодарность! Вкус детства…
Женщина обернулась, и её кажущееся суровым лицо в одно мгновение изменилось, озарившись быстрой улыбкой. «Как будто солнце вышло из–за туч», – подумалось Эрику.
– Я рада, – кратко проговорила она.
– Линда, – продолжил Свенссон, – у меня сегодня много дел, вернусь поздно. Ужин заказывать не нужно, перекушу в ресторане. Дел в доме пока не накопилось, так что вы меня не ждите.
Он улыбнулся, закончил фразу:
– Как только я уеду, сразу начинайте отдыхать.
– Вы бы себя поберегли, господин Эрик, – сказала Линда, – Живёте на два континента, спите мало, едите, когда попало. Простите, не моё это дело, но сердце кровью обливается, на вас глядя.
– Не на два, на три континента, – засмеялся Эрик, – Вы ещё Штаты забыли! Ничего, Линда, я выживу, обещаю!
Линда лишь вздохнула и, скрестив на груди руки, покачала головой.
Выйдя на крыльцо, Свенссон помедлил, думая, спуститься ли ему в подземный гараж или двинуться пешком. Мысль о чуть изменившейся линии живота заставила его остановиться на втором варианте. Не то, чтобы он боялся «выйти из параметров», просто давно понял, что к собственному телу нужно относиться как к качественному медицинскому инструменту, то есть всегда содержать его в рабочем состоянии.
Бодро зашагав по тротуару, Эрик Свенссон ещё раз оглянулся на окна своего дома. «Линда... как хорошо, что она есть…», – пробормотал он себе под нос.
Линду Андерссон Эрик знал ещё с детства. Несколько раз, заходя с прогулки с мамой в офис к отцу, он мимолётно видел в приёмной высокую неулыбчивую девушку, сосредоточенно печатающую на большой блестящей пишущей машинке. Обычно она лишь на мгновенье отрывалась от своего занятия, чтобы поздороваться с госпожой Свенссон и кивнуть мальчику, и тут же опять погружалась в работу.
Линда была у отца и личным секретарём, и офис-менеджером. По какой-то причине своя жизнь у неё так и не сложилась, и, видимо, чтобы заполнить эту пустоту, она взваливала на свои, сказать честно, совсем не хрупкие, плечи все те новые обязанности, которые периодически возникали в растущей и взрослеющей компании, но повисали в воздухе, не подходя ни одной существующей должности. Линда Андерссон молча и безропотно брала на себя всё, что могла одолеть.
Надо признать, Свенссон-старший видел и ценил это, а потому усилия Линды никогда не оставались незамеченными, и её зарплата регулярно достигала новой, более высокой отметки. Однако на девушке это внешне никак не сказывалось. Она всегда одевалась в скромном, почти пуританском стиле, не признавала дорогих украшений, манкировала косметикой и, вместо ужина в ресторане с подругами или бойфрендом, предпочитала проводить вечера в одиночестве у домашней плиты. Маленький Эрик даже немного побаивался её и каждый раз, проходя через приёмную, тянул маму за руку, чтобы скорее оказаться в кабинете отца. Теперь Свенссон-младший вспоминал те годы как самое счастливое время.
Всё изменилось в его жизни в один страшный миг, когда тяжёлый грузовик с силой протаранил их припаркованный у торгового центра «Сааб». Позднее следствие выяснило, что у водителя грузовика случился инсулиновый шок, и он потерял сознание прямо за рулём. Ни Эрик, ни мама не успели ещё выйти из машины. От удара машина в одно мгновение превратилась в груду изломанного металла. Госпожа Свенссон погибла на месте. Двенадцатилетнего мальчика, получившего тяжёлые ушибы и переломы, спасатели два часа доставали из покорёженного автомобиля. По счастью, он был всё это время без сознания.
Два месяца больничной жизни, несмотря на усилия врачей и психологов, стали для мальчика адской смесью физической и душевной боли, упрямым неприятием произошедшего, постепенно переходившим в осознание того, что случилось нечто непоправимо страшное. Физические раны постепенно затягивались. Больше всего в аварии пострадала левая нога. Лучшие детские травматологи клиники собрали её, буквально, по частям, как пазл.
Но и это уже было ещё не самое страшное. Гораздо хуже всё было с душой. Свенссон-старший, каждый день, проводивший с сыном по несколько часов, с тревогой наблюдал, как мальчик всё глубже и глубже проваливается в вязкую, тяжёлую депрессию. Впрочем, убитый горем, потерянный отец и сам чувствовал себя не лучше сына.
Эрику навсегда врезался в память их первый с отцом вечер после того, как его наконец отпустили из больницы. Они сидели вдвоём в кухне, отгородившись закрытой дверью от пустого одинокого дома, двое мужчин, большой и маленький, объединённые общей любовью и общим горем. Эрик, пристроив на маленькую скамеечку ногу, закованную в хитроумный аппарат со странным названием «илисарафф», ел прямо из баночки янтарный апельсиновый джем, прихлёбывал из чашки терпкий чай и слушал отца. Свенссон-старший преувеличенно оживлённо рассказывал про один из лучших детских реабилитационных центров в Европе, который через неделю уже готов принять Эрика.
– Там отличные реабилитологи, тренажёры, бассейн, – возбуждённо говорил отец, – И, представляешь, там есть свой дельфинарий! Ну, помнишь, ты же мечтал раньше погладить дельфина? Вооот! А там ты через какое-то время сможешь даже с ним поплавать! Правда, здорово? Через полгода ты навсегда забудешь о своих травмах!
И осёкся, когда сын открыто глянул ему в глаза и отрицательно покачал головой.
– Я хочу вернуться в школу. И потом, – совсем по-взрослому проговорил он, – Мне кажется, мы с тобой должны сейчас быть вместе.
И уставился в свою чашку, чтобы не видеть, как отец часто-часто заморгал, пытаясь скрыть набегающие слёзы.
Жизнь тяжело, болезненно возвращалась в свою колею. Снова каждое утро школьный автобус забирал Эрика у ворот дома. Но обратно привозил уже не туда. Мальчик патологически не мог находиться один в этом доме, где много лет жило счастье, а теперь уже никогда не будет запаха маминых духов, звука маминого голоса, вкуса маминой шарлотки с ревенем.
Автобус привозил его к дверям лаборатории Эттлив. Эрик, неловко опираясь на костыли, огрызаясь, если кто-то из школьных друзей пытался ему помочь, выбирался из автобуса и брёл по лестнице к отцовскому кабинету. В приёмной, напротив места, где расположилась со своей пишущей машинкой Линда, ему поставили стол со стулом, и мальчик устраивался там и ждал, пока Свенссон-старший закончит свои дела.
За время болезни он довольно сильно отстал от одноклассников, и теперь изо всех сил старался нагнать, будто от этого зависело что-то необыкновенно важное. Это давалось ему с большим трудом, видимо организм был ещё слаб для той нагрузки, которую Эрик для себя определил. Особенно тяжело ему давалась математика. Порой, пытаясь понять, как решается та или иная задача, он закусывал губу, чтобы не расплакаться от бессилия.
Однажды, когда он в очередной раз проигрывал схватку с не желающим сдаваться предметом, Линда, идущая мимо Эрика со стаканом чая на подносе для шефа, чуть замедлила шаг, внимательно посмотрев в школьную тетрадь. Вернувшись из кабинета с пустым подносом, она аккуратно прикрыла за собой дверь, убрала поднос и, подойдя к мальчику, чуть склонилась за его спиной и, спустя мгновение, произнесла:
– Мне кажется, здесь нужно начинать с последнего условия.
– Почему? – устало-непонимающе поднял на неё глаза Эрик.
Линда принесла ещё один стул, уселась рядом, легко и понятно объяснила Свенссону-младшему суть решения задачи.
Это стало началом их большой дружбы. Линда совершенно незаметно, между делами, сумела быстро подтянуть мальчика по тем предметам, которые давались ему сложнее других. В те краткие моменты, когда она была свободна от своих многочисленных обязанностей, они играли в шахматы, в которых девушка разбиралась довольно неплохо, болтали о всех школьных новостях. Иногда Эрик помогал ей разбирать по копиям распечатанные бумаги и раскладывать их в прозрачные папки или выполнял какую-нибудь другую нехитрую работу. Порой Линда приносила из дома собственноручно испечённые пироги с яблоками, она всегда пекла их мастерски. И тогда они за партией в шахматы вдвоём уплетали их за обе щеки, запивая чаем.
А потом, когда Свенссон-старший, наконец, запирал свой кабинет и прощался с Линдой, они с сыном шли пешком к своему опустевшему дому. Шли молча. Отец думал о чём-то своём, сын, которому пора было разрабатывать покалеченную ногу, тяжело опирался на костыли, порой стискивал зубы от неудачного шага, но старался не показывать отцу выступавших слёз. Иногда они по часу нарезали круги вокруг дома, большой и маленький, спасая друг друга от физической боли и горя.
Когда, наконец, Эрик избавился от громоздкого «илисарафф», к ежедневной обязательной ходьбе прибавились сеансы плавания в бассейне. Плавать мальчик давно умел и любил, а теперь это было особенно приятно. Вода плотно держала в своих ладонях искалеченное тело, даря ему лёгкость движений и уверенность в собственных силах. И вновь они вдвоём сосредоточенными размеренными махами, порой до изнеможения, бороздили водную гладь, изредка поглядывая друг на друга. Старший – чтобы проверить, не нужна ли сынишке его помощь, младший – чтобы удостовериться, что папа видит его успехи.
За два года упорных занятий Эрик заметно окреп и повзрослел. Глядя на него, отец любовался его широкими развёрнутыми плечами, сильными мускулистыми руками, узкими юношескими бёдрами. Пострадавшая нога Эрика, несмотря на все усилия, всё же стала немного короче, но, благодаря придуманных отцом частным урокам танцев, лёгкую хромоту удалось замаскировать плавной, словно танцующей, походкой. Стройный, с копной светлых волос, спадающих на плечи, сын теперь неуловимо походил на скандинавского бога из детской книги о древнем эпосе.
К слову, и сам Свенссон-старший, благодаря принятой на себя миссии лидера в их тандеме, выглядел помолодевшим и, по крайней мере, внешне сумел справиться с горем. Глаза его вновь заискрились, походка обрела почти юношескую стремительность, сгорбившаяся было спина распрямилась. Со всей своей энергией он теперь окунулся не только в любимое дело, микробиологию, но и обрёл для себя новое занятие, занял пост главы попечительского совета благотворительного общества, поддерживающего талантливых подростков из небогатых семей. И это неожиданно увлекло не только его, но и Эрика, который по-прежнему всё своё свободное время старался быть рядом с отцом. Свенссона-старшего поначалу немного тревожило отсутствие друзей у сына.
Эрик был ровен в отношениях со всеми своими одноклассниками, но также и совершенно равнодушен к ним. Его не интересовали ни обычные мальчишеские увлечения, какие бывают у любого четырнадцатилетнего парня, ни кокетливые взгляды девочек, страдающих от невнимания холодного красавчика. Отец даже собирался посоветоваться по этому поводу с психологом, когда вдруг понял простую истину: его мальчик, столкнувшись с горем и болью, просто сильно и быстро повзрослел, перешагнув через время нехитрых подростковых игр. Именно поэтому он тянется не к сверстникам, а к тем, кто старше и ближе ему по духу.
Наверное, отчасти эта догадка стала стартом новой идеи. Свенссон-старший задумал организовать регулярные встречи талантливых ребят из разных стран. Так появился на свет международный студенческий форум биологов. Позднее Эрик не раз с удовольствием вспоминал, как поначалу подрабатывал волонтёром в том самом кемпинге неподалёку от города, который арендовался на время проведения форума, а потом и сам влился в яркую многоликую студенческую семью.
Время было потрясающее, насыщенное событиями, наполненное дерзкими замыслами и волнующим ожиданием будущего. Собственно, это был не просто форум, а настоящий молодёжный лагерь, где спортивные игры чередовались семинарами, ради которых в Грингрёве не без удовольствия приезжали известные учёные со всего мира. Обмены опытом по своим, хоть ещё и крошечным, но уже всё-таки открытиям в мире науки, зачастую завершались пением под гитару на всех языках у вечернего костра. Слухи о детище шведского филантропа и мецената Михаэля Свенссона быстро разлетелись по миру, газеты публиковали восторженные статьи. Эрик был счастлив и горд за отца.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ГЛАВЫ В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ...