Недавно мы выложили на одной из платформ практику "Голос тела" по картине «Женщина-собака» Паулы Рего. И нам прилетела маркировка - "шок-контент". Формально, конечно, можно пожать плечами, ведь сработал автоматический цензор. Но, если до конца быть честными, надо признать, что не всё, от чего нам становится неуютно, является насилием над нашей психикой. Не всё, что вызывает в нас неприятный телесный отклик, нужно немедленно выносить за скобки.
Да, есть вещи, которые действительно эксплуатируют состояние шока, - быстро, грубо, без остатка, чтобы захватить внимание, чтобы вбросить человека в перевозбуждение, в аффект. Это про манипуляцию, про внешний захват.
У Паулы Рего совсем ДРУГАЯ история. Она не впрыскивает в нас новое страдание, не добавляет нам новую травму. Она касается того, что уже есть. И от этого, собственно, мы и чувствуем себя так неуютно. Ведь одно дело - столкнуться с чем-то чужим, внешним, случайным. Другое - узнать в образе свою собственную внутреннюю сцепку, собственную сжатость, собственную невозможность звучать.
«Женщина-собака» вообще не даёт смотреть на себя как на картину. Она слишком быстро подбирается к нашим телесным ощущениям. Тело включается почти сразу: челюсть, горло, грудная клетка, диафрагма. По выражению лица женщины-собаки мы считываем, что звук в её теле есть, но он не находит выхода. Он не стал словом и не стал криком, он застрял. И это застревание многими из нас сегодня воспринимается как устройство самих себя. Больше тревожит не сама тяжесть и мрачность образа, а именно узнавание формы, в которой мы давно живём, поэтому перестали различать, что эта форма - не мы сами.
В нашей практике "Голос тела" мы не пошли в символический разбор, не пошли в очередную интерпретацию, «что художница хотела сказать». Мы пошли в тело. Через лицо, мимику, напряжение искали точку, в которой звучание стало невозможным. И если не отдёргивать себя в первую же секунду, выходит наружу вся правда: там не отсутствие звука, а его УДЕРЖИВАНИЕ. То, что не нашло выхода, осело в теле как плотность, как ком, как способ держать себя, не распуская, не допуская, не позволяя.
Вот что делают художники со смелыми взглядами, как Паула Рего! Образно говоря, они приходят туда, где у нас всё заколочено, и начинают простукивать стены. И от этого бывает по-настоящему не по себе. Потому что внезапно выясняется, что внутри нас до сих пор лежит огромный объём жизни в спрессованном виде. Не прожитой, не высказанной, не допущенной. И если это тронуть, оно не выйдет в форме красивой метафоры и социально удобного инсайта. Оно сначала выйдет тяжестью, стыдом, отвращением, внутренним «уберите это».
А автоматический цензор это эксплуатирует, вынося свой вердикт, что это "шок-контент". Наклеенный ярлык моментально превращает живую встречу с картиной в запретительную табличку. И как будто сразу отпадает необходимость спрашивать, почему меня так передёрнуло, где именно в теле сжалось. Не надо входить в тот неловкий момент, где искусство перестаёт быть предметом оценки, а становится событием в теле.
А если всё-таки смотреть, не отводя взгляда, и не отворачиваться?
Обычно об этом не любят говорить, потому что на первый план выходят: чувство омерзения, сопротивление, отвращение, желание сбежать, назвать всё это дурью, перегибом, патологией, - чем угодно, только бы не стоять рядом. Хотя за этими эмоциями и инстинктами скрывается энергия. Сжатая страхом, запретом, стыдом, многолетним внутренним самоконтролем.
Становится очевидным, что Паула Рего направляет наше внимание на наши собственные "раны", - через удерживание, внутренние зажимы, старую точку сборки, которая так приросла к нам, что уже воспринимается как характер, как зрелость, как осторожность, как «я просто такой человек».
За это ее и не любят. Она слишком быстро отменяет иллюзию нейтрального взгляда. Её картины нельзя просто «посмотреть». Нельзя культурно покивать и выйти в прежней чистоте. Они слишком быстро затягивают туда, где начинается не эстетика, а близость к собственному телесному бессознательному.
Такая близость без спроса - это, конечно, скандал для ума. Потому что ум очень любит быть главным. Любит подписывать всё знакомыми словами. Любит выдавать разрешение на чувство. Любит решать, что допустимо, а что нет. А тут происходит почти унизительная для него вещь: тело уже откликнулось, а он ещё не успел это узаконить. И он бросается спасать положение: "Шок. Опасно. Убрать. Дальше не надо". И всё, - пожар потушен, дверь закрыта, контроль восстановлен.
Нет никакого смысла, чтобы бороться со своим умом. Тем более, с пафосом преодоления или с фальшивым героизмом «я сейчас прорвусь в свою глубину». Всё это, как правило, только усиливает защиту, которую ум выставляет. Здесь важно другое: увидеть, как именно он нас тормозит, и не подчиняться автоматически. Уметь просачиваться.
Это слово нам кажется наиболее подходящим. Не штурмовать. Не брать баррикады. Не изображать внутренний спецназ. А просачиваться. Своим вниманием, своим дыханием, своим телесным присутствием.
Остаться хоть на секунду дольше там, откуда мы всю жизнь убегали. Потому что верили, что если неприятно, значит, - нельзя; автоматически соглашались в с первым импульсом отторжения; не могли ослушаться приказа нашего внутреннего контролёра, - "сюда не смотри".
Тогда само слово «шок» начинает рассыпаться. На самом деле, оно было не описанием происходящего, а просто-навсего способом не входить.
Что мы, в этом случае, теряли?
Шанс вернуть свою энергию, которую когда-то пришлось остановить, заморозить, поставить на кнопку "удержание" вместе с болью. Поэтому, если картина в нас запускает яркую реакцию, значит, уже пошёл контакт с живым, уже пошла трещина в старой ментальной конструкции. И у нас появился шанс освободить свою энергию, чтобы мы могли ее направить туда, куда считаем нужным.