(Искаженная цитата И.Николаева)
Подслушанный разговор многое что прояснял в голове. Если честно, я никогда не мог поверить в историю из учебника о том, что Гиппократ сжег библиотеку, чтобы обрести славу первооткрывателя медицины как науки. Современники вряд ли бы потерпели такое: Герострат за подобные деяния был казнен, а специальные глашатаи запрещали гражданам само упоминание имени:
- Горе тебе, Герострат, горе! – три дня и три ночи кричали они по улицам и площадям Эфеса, - Пусть больше никто не вспомнит гнусного поджигателя храма Артемиды! – трубил рог, звенел колокольчик. Шаги затихали и уже приглушенно доносилось из соседнего переулка: - Горе тебе, Герострат, горе! – а затем совсем издалека доносило эхо: - …ре …бе! …рат! … ре!
При этом, напомню, что библиотека, якобы спаленная Гиппократом, находилась в храме Асклепия. Событие это было описано уже после смерти эскулапа в трудах Андрея Каристского, что Гиппократа не застал, но твердо знал, что его деяния носят антигреческий характер. Между тем, слухи про врача вполне могли распустить. Подобные сплетни могли оказаться на руку не только персам, но и конкурентам Гиппократа: я не читал специальных финансовых исследований, но есть основания полагать, что лекари античности отнюдь не бедствовали. По некоторым источникам, годовой оклад государственного врача в городах классической Греции составлял порядка пятисот драхм, но мог достигать и тысячи. В то время снаряжение воина обходилось в сто-сто пятьдесят драхм, от двухсот драхм стоил раб, а овцу можно было приобрести за двенадцать.
Из университетского прошлого мне куда больше нравилась легенда о том, как Гиппократ провел первое психиатрическое освидетельствование в истории человечества, его пациентом был философ Демокрит. Жители Абдера заплатили немалую сумму, чтобы призвать к себе известного врача. По их мнению, Демокрит сошел с ума: он без видимой причины разражался смехом. Так и ходил по улицам города. Гиппократ побеседовал с философом и установил, что тот абсолютно здоров – и физически, и психически. Этим древний грек отличался от ряда советских психиатров, что злоупотребляли диагнозами в отношении инакомыслящих. Вроде бы первой жертвой стала Мария Спиридонова, одна из лидеров левых эсеров. Затем были А.Г. Гойхбарг, Константин Пятс, С.П. Писарев, Жорес Медведев, Л.М. Галлер, В. Файнберг, И.А. Рипс, И. Бродский, М. Шемякин, В.К. Буковский и даже знаменитый авиаконструктор А.Н. Туполев. Всех не перечислишь…
Мы учились в то время, когда старые учебники сменялись новыми. Почему-то по психиатрии книга была еще 1970-х годов выпуска. На первых страницах значилось замысловатое определение нормы, которое я сейчас точно не процитирую. Однако под нормой признавалось поведение и мировоззрение, соответствующие коммунистическим идеалам и приоритету общественных интересов над личными. Человек считался здоровым и нормально функционирующим, если он проявлял активное участие в общественной жизни, поддерживал коллективистские ценности и демонстрировал лояльность социалистическим принципам. С таким определением любой уклонист по мировоззрению мог быть признан невменяемым. Если бы не началась Перестройка, то и я бы мог попасть под жернова такого подхода. Но нам повезло. Из уст нашего лектора звучало примерно следующее:
- Ты можешь ходить по улицам и свистеть, считая себя чайником. Но если ты не попадаешь под машину и не толкаешь под нее другого, то психически ты здоров. Ибо какая, в сущности, разница: считаешь ты себя чайником или профессором?
Видимо, именно с таких позиций и оценил Гиппократ состояние Демокрита. Что ж, снимаю шляпу.
Да, завершая на время тему Гиппократа, хочу сказать, что наш выпуск клятву его имени не принимал из-за перестроечного бардака. До нас существовала присяга врача Советского Союза, после нас – клятва российского врача; у некоторых я даже видел соответствующую печать в дипломе. Нас чаша сия миновала – к добру или худу, не скажу.
В задумчивости я шелохнулся. Моментально мое движение было замечено стражей. Воин в золотой чешуе чуть присмотрелся к моей тени, мелькнувшей в проеме между колоннами – и знаками стал отдавать нижестоящим приказы. Сразу с двух сторон ко мне направилось не менее тридцати охранников. Они двигались быстро, но бесшумно. Совещание у царя не прерывалось.
Слева первым шел воин с пышными усами о достаточно жидкой, словно выщипанной, бородой. Его движения напоминали кошачьи. Он осторожно размахивал мечом перед собой, точно выщупывая что-то. Он приседал и оглядывался по сторонам. Казалось, что он не замечал меня. Его острие проходило в паре миллиметров от моего туловища, но воин будто бы не мог пересечь незримой черты между нами – так походило, что вокруг меня прорисовали мелком тесный защитный круг. Я даже мог ощущать дыхание воина. Я всячески пытался унять свое, но он, похоже, что-то слышал или улавливал. Его не устраивало то, что он не может никого проткнуть насквозь.
За первым воином тянулись и другие. Если первый был храбр на вид, то остальные не скрывали страха так, словно перед ними открылись врата Ада. Они даже мечами из стороны в стороны размахивали не для того, чтобы создать угрозу для того, кто пробрался тайком в тронный зал, а чтобы успокоить себя самих: мол, дан приказ, я его исполняю, при мне есть верный меч. Но по амплитуде размаха становилось понятно, что воины не верили сами себе.
Справа группу охранников вел опытный служака. Его лицо было в шрамах, левый глаз наполовину вытек. Черная неряшливая борода. Часть чешуек золотых, часть – медная. Он не делал лишних движений, он просто проверял квадрат за квадратом, шаг за шагом. За ним столь же уверено и неспешно двигались те, кто вполне бы могли сняться в главных ролях в фильме о морских пиратах. Именно так я себе представлял когда-то людей Окорока, читая Стивенсона.
Неожиданно я чихнул. Левая группа воинов испугалась и кинулась в рассыпную. Артаксеркс замер на месте. Среди придворных возникла паника. Воин, что был в золотых чешуйках, вероятно, являлся личным охранником царя. Он буквально прыгнул к трону, готовый своим телом прикрывать самодержца. Я и не заметил, как царь покинул тронный зал. Лишь правая группа воинов шаг за шагом продолжала приближаться ко мне. Взмах рукой – и меня окружили. Шансов на спасение не осталось никаких.
Я приготовился к смерти. Интересно, меня убьют на месте или для начала подвергнут пыткам, а потом мучительно казнят? Хотя я знал, что за моею спиной – каменная стена, инстинктивно шагнул назад. И, о чудо! – камень отступил предо мной. Было тяжело проходить, я буквально ощущал на себе всю тяжесть и мощь кладки, но все же, когда стражники сомкнули кольцо, я был уже вне помещения. Я видел их как сквозь тусклый лед, но уже не слышал. Контуры их постепенно расплывались, точно кто-то размешивал краски. Голоса уже не долетали. Воины не могли понять, что происходит. И лишь как прощальный привет острие предводителя задело правое плечо, надорвало одежду, кольнуло кожу. Это было чуть больнее укуса комара, и из раны тут же потекла кровь, но не струей, а маленькими каплями. Я прижал левой рукой это место – и мне почудилось, что кровотечение унялось.
(Продолжение следует)