— Миш, ну хватит уже... я сейчас сама позвоню в "Скорую", — голос Нины звучал уже не как просьба, а как мольба.
— Не надо... Оставь... — он отстранил ее руку с такой силой, какой от него уже никто не ждал. Взгляд уставшего человека, который привык воевать сам. — Она там... она совсем одна. Я же обещал, что буду рядом...
Палец скользнул по старой фотографии, где улыбалась темноволосая девчушка. Эти глаза — точь-в-точь его собственные в молодости.
Сиротство с орденом
Миша появился на свет в самый первый день 1945 года. Можно сказать, вся страна тогда отмечала двойной праздник — Новый год и веру в Победу. Семья жила в Москве, в кругу истинной богемы. Отец, тоже Михаил, возглавлял оформительские отделы на ВСХВ (это еще до того, как выставка превратилась в знаменитую ВДНХ), работал в музее Революции и музее Калинина. Мама была скульптором и художницей-оформителем. Казалось: вот она, советская интеллигенция, уютные квартиры и творческие вечера.
Но жизнь не спрашивает, готов ты к удару, пока маленький.
Отец вдруг собрал чемоданы и исчез. Не развод в суде, не крики — просто уехал в теплый Батуми, где ему предложили место главного художника местного музея. Он оставил на мать пятерых детей. Пятерых! А она, талантливая и красивая, вскоре тяжело заболела.
Мише было всего два года, когда мир для него потух.
— Я не помню ее лица, я помню только запах — краски, олифы и еще почему-то черный хлеб, — рассказывал он позже, будто пытаясь собрать из осколков ту самую жизнь, которой у него отняли право.
Мать скончалась. И тут же всё закрутилось в каком-то страшном калейдоскопе: старшая сестра Марта (которой было всего 15 лет) рванула в опеку, чтобы детей не растащили по детдомам. Она шла на любые подработки, но понимала: их пятеро, а она одна. Как ни старайся, весь дом не вытянуть.
«Ты только почитай...»
В восемь лет Мишу определили в школу-интернат. Это был приговор, от которого не убежишь. Но ребячество берет свое — и там, среди казенных кроватей, парень вдруг задышал полной грудью.
— Ты чего, Чигарев, стихи учишь? — ржали пацаны во дворе. — Сироткам куколок дали, чтоб не плакали?
— А ты попробуй, — отвечал Миша, и в его глазах пылало нечто, что всегда пугало его собеседников — абсолютный ноль страха. — Прочитай вслух то, что я написал.
— А что там? «Старик Хоттабыч»?
Будущая звезда молчал. В ободранной тетради, которую он хранил под матрасом, родились первые диалоги и робкие попытки переложения Чехова на язык кукол. Он перевоплощался в пыльных коридорах интерната. Он жил словом, когда вокруг никто не хотел его слышать.
Каждое воскресенье Марта проделывала длинный путь через пол-Москвы, чтобы навестить брата. Она привозила не передачи и гостинцы, а книги. Толстые тома, которые не влезали в тумбочку.
— Ты будешь артистом, — шептала она. — Великим. Я тебя не брошу.
Гении в чертежах
Время шло, и Миша понял: просто хотеть — мало. Надо выжить. Полное среднее образование он получил уже в школе рабочей молодежи. В 1960 году пошел работать учеником чертежника, потом дорос до и.о. техника в Проектном институте Министерства здравоохранения.
Но днем он гнул спину над кульманом, а ночью... ночью он перекраивал мир на свой лад.
В НИИ его боялись. Не потому, что он был злым, — просто он работал слишком быстро.
— Миша, — шеф отдела снимал очки, будто хотел получше разглядеть мираж. — Ты как это сделал? Это же целый раздел коммуникаций... У нас тут академики неделю сидят!
— Так я вечером посмотрел формулы, — парень опускал глаза. На самом деле он эту схему месяц вынашивал, рисуя на полях тех же тетрадей портреты персонажей или куски декораций.
— Какие вечером?! Ты здесь ночуешь?
На столе начальника лег чертеж. Кто-то за спиной охнул — работа, действительно, сэкономила бы полгода строительства. Но Миша смотрел не на линейки и миллиметровку. В ящике стола, под кипой инструкций, лежало нечто, что никто не должен был видеть: куклы. Смешные, нелепые, вырезанные из проволоки и обрывков ткани.
В 1964 году, когда ему предложили постоянную должность с кабинетом, Чигарев написал заявление. Не на повышение — на увольнение.
— Ты спятил! — закричала сердобольная тетя из соседнего отдела. — У тебя же перспектива! Тебе двадцать лет!
— Я хочу играть...
Заявление зависло в воздухе. А за ним — стопка тетрадей, изрисованных Чеховыми, Достоевскими и первыми набросками сценариев.
Прыжок выше головы
Поступление во ВГИК — это всегда лотерея. А тут конкурс, звездные педагоги, и ты — провинциал без актерской школы.
Михаил Ромм, мэтр кинематографа, вытаскивал билеты абитуриентов и задавал каверзные вопросы. Но когда этот чертежник вышел на сцену и начал читать монолог Нила из «Мещан» Горького, у маститых профессоров отвисли челюсти.
— Это что за зверь? — Ромм прищурился, щупая взглядом парня. — Откуда у техника такая органичность?
— Я на работе изображал счастливого человека, — усмехнулся Миша. На его лице не было ни капли подобострастия.
Он был принят. Перед ним открылась мастерская самого Михаила Ромма. Однокурсниками стали те, кто скоро зазвучит на всю страну: Сергей Никоненко, Евгений Стеблов, Сергей Шакуров.
Но учеба обернулась войной. Нет, не между студентами. В 1965 году грянул призыв в армию. Хрупкий первокурсник с улыбкой клоуна должен был превратиться в рядового строевой части.
Катя Васильева, его однокурсница, рыдала в приемной ректората:
— Он же уникальный! Вы не можете его закопать в казарме! Он на сцене родился, чтобы жить!
На помощь пришел сам Сергей Герасимов. Легендарный режиссер явился в военкомат и устроил настоящий спектакль:
— Товарищ полковник, этот рядовой нужен Родине не в строю, а на сцене! Не губите талант!
Так Михаил оказался в Театре Советской армии. Служил он честно, выходя на сцену даже тогда, когда после трех спектаклей подряд валился с ног. Позже худрук напишет в характеристике: «Прецедентов дисциплинарных взысканий не имел. Роль Родины выполнил с честью».
В 1967-м он вернулся, но Ромма уже не застал — тот ушел из жизни. Зато его взял под крыло Борис Бабочкин, который говорил:
— Ты у меня теперь не студент, а боевой товарищ.
Отец-наседка
Казалось, судьба, наконец, решила дать передышку. Михаил окончил ВГИК в 1970-м, поступил в Театр киноактера, и посыпались предложения.
Дебют — короткометражный фильм «Зинка» — прошел незамеченным для широкой публики, но режиссеры запомнили этого парня с пронзительным взглядом. В 1971 году он получил первую главную роль — рядового ракетного дивизиона Александра Дедова в музыкальной комедии «Лето рядового Дедова».
Успех был оглушительным. Он стал своим для Никиты Михалкова (сыграл в «Рабе любви», «Свой среди чужих, чужой среди своих»), снимался у Бондарчука и Кончаловского. И при всем этом — самое главное: он был влюблен.
Студентка пединститута Елена Югина покорила его сердце. Они поженились, и вскоре родилась дочь Наташа. Чигарев, наконец, обрел свой собственный маленький мир.
— Рожать актеру — это подвиг, — шутили коллеги, когда он носился по столице, выискивая игрушку для ребенка.
Получив гонорар, он первым делом бежал не в ресторан, а в «Детский мир». В его сумках вечно было что-то «для принцессы». Но брак трещал по швам: вечные съемки, гастроли, ревность Елены к их же собственной дочери.
— Я больше не могу! Ты живешь на площадке! А здесь как в гостинице!
Жена собрала чемоданы и ушла. Сама. Оставив Наташу отцу.
И тут Чигарев поступил не как актер, а как настоящий мужик. Он не стал сдавать дочь в круглосуточную группу или просить помощи у тещи. Взял девчушку с собой на «Мосфильм».
Представьте картину: павильон, стоят декорации для фильмов «Сталинград», «Они сражались за Родину». Ассистенты бегают с осветительными приборами. И в углу сидит маленькая девочка с книжкой, бутербродом и без капризов ждет папу.
— Это что за красотка? — улыбался Михалков.
— Это моя совесть, — отвечал Чигарев.
Он жертвовал ролями, требующими отъезда. Брал только то, где можно было закончить к вечеру. Ходил слух, что на съемках «Сибириады» он спал всего по четыре часа, чтобы днем побыть с дочкой, а ночью выучить текст.
Этот период стал самым светлым в его жизни.
А потом удача улыбнулась вновь — на съемках картины «Феофания, рисующая смерть» он встретил художника по костюмам Нину Ермилову. Тихая, мудрая женщина не просто приняла его. Она полюбила Наташу как свою.
— Не важно, какую роль ты играешь, важно, как ты ее проживаешь, — говорила она, провожая его в театр.
Идиллия, казалось, стала навсегда.
Удар, который никто не пережил
Наташа выросла копией отца. Те же черные глаза, та же улыбка и бесконечная любовь к искусству. Ей было двадцать.
Нина и Миша души в ней не чаяли. Она была тем ребенком, которого он растил один, недосыпая и отказываясь от миллионов.
Но жизнь, как оказалось, любит добивать лежачего.
В один из дней — словно гром среди ясного неба — Наташа заболела. Внезапно, быстро, неотвратимо.
Она умерла на руках у отца. Сердце двадцатилетней девушки остановилось навсегда.
Друзья говорят, что в тот момент умер и сам Михаил. Не физически, а внутренне.
— С того дня он перестал смеяться, — вспоминала позже сестра Марта.
Он запил.
Сначала тихо, по ночам, в ванной, чтобы Нина не слышала. Потом — открыто, не стесняясь слез. Каждая капля спиртного была попыткой утопить дикую боль, разрывающую грудь изнутри.
«Я должен был ее уберечь», — эта фраза стала его мантрой, его проклятием.
Он доставал фотографии дочери и плакал до хрипоты. Нина пыталась отобрать бутылку, но получала лишь глухое сопротивление:
— Оставь. Ты не понимаешь. Ты не была матерью для нее. Я был и отцом, и матерью. Где же... где моя ошибка?
Чуть позже пришла еще одна траурная телеграмма — умерла одна из его сестер. Все, что он любил, уходило в небытие.
Собаки лают, но он идет ко дну
Нина билась, как рыба об лед. Еще недавно Никита Михалков и Сергей Бондарчук наперебой звали его в свои проекты. Теперь телефон молчал.
Роли исчезли. Режиссеры, которые когда-то любезничали с красавцем-артистом, не хотели связываться с пьяницей. Театр, где он блистал, вычеркнул его имя из афиш.
Он начал играть.
Но играть не на сцене. В карты, на тотализаторе, на скачках. В отчаянной попытке выиграть что-то — вернуть удачу, которая предала его. Логику это не поддается. Алкоголь и азарт — смесь, стирающая личность.
Он проиграл все. Квартиру в центре Москвы. Деньги. Друзей. Уважение. Человек, которого когда-то любили миллионы женщин, превратился в тень. Он бродил по чужим углам, ночевал у коллег, пока те не выставляли его за дверь.
Нина пыталась бороться несколько лет. Но когда понимаешь, что спивающийся муж проиграл последнюю крышу над головой, терпение лопается. Она подала на развод.
У Чигарева больше не осталось ничего. Абсолютно. Только бутылка.
И сугроб.
Зимой 2022 года, приехав в село Никитская Слобода в 45 километрах от Москвы, он не дошел до дома. Упал в снег и уснул. Пьяного актера нашли почти замерзшим. Когда врачи сдирали с него одежду, ужаснулись: пальцы на ногах и руках почернели. Некроз. Отморожение, после которого реабилитации нет.
— Михаил Михайлович, давайте лечить, хоть что-то...
— Зачем? — он смотрел сквозь людей. — Я умереть хочу. Дайте мне умереть.
И он правда хотел этого. Не ради пафосного финала, а ради тишины.
Никитская ссылка
Доброта чужих людей — последнее, что держало его на этом свете. Местные жители Никитской Слободы знали, кто он, помнили «Лето рядового Дедова». Бабушки приносили ему щи, картошку и старые таблетки от давления. Соседи выделили ему угол в старой пристройке с гнилыми окнами, тараканами и блохами.
— Там, конечно, обстановка тяжелая, сарай, — вздыхала директор гильдии актеров Валерия Гущина. — Пропадает артист по собственной вине, от водки.
Односельчанка как-то застала его в магазине. Он пытался объяснить, что его заперли, что он «везде уже был», хотя рядом никого не было. Белочка. Алкогольный психоз.
— Я его ругала, — рассказывала соседка. — А он мне: «Зачем такая жизнь? Я умереть хочу».
Финал тишины
Говорят, домой ему иногда звонила бывшая жена Нина. Коротко, справляясь, жив ли. Но она уже не могла его спасти. Ей мешала горечь от того, что были проиграны годы и любовь.
Он сидел, глядя на обледенелое окно, и перебирал пальцами (теми, по которым ударила мертвая ткань некроза) старые фотографии дочери. И шептал:
— Я иду, Наташка. Потерпи.
26 марта 2023 года Чигарева не стало. Ему было 78 лет.
О смерти сообщил сухой некролог на сайте Союза кинематографистов: «скончался после продолжительной болезни». Хоронили его скудно, в Переславле-Залесском, тихо и почти незаметно для прессы.
А через несколько месяцев ушла и его старшая сестра Марта Каменская — знаменитый кутюрье, член Московского союза художников, чьи коллекции шляп и одежды выставлялись в Париже и Нью-Йорке.
Она держалась долго, скрывая боль от потери Миши, которому когда-то в детстве шептала: «Ты будешь артистом».
Теперь они вместе. Там, где нет съемок, проигрышей, сугробов и чужой пустоты.
А на нескольких полках в шкафах жителей Никитской Слободы до сих пор пылятся те самые тетради. С куклами из проволоки. С неуклюжими попытками украсть у судьбы немного волшебства.