24 апреля 1927 года. Дом № 68 по Тверской улице в Москве. Ещё тридцать лет отделяют человечество от запуска первого искусственного спутника Земли, но в витрине этого здания уже красуется инсталляция: лунный пейзаж с острыми пиками гор, серебристая ракета на краю кратера и маленький человечек в скафандре, взирающий на сине‑зелёный диск Земли. Мимо пройти невозможно. Обыватель, ещё не забывший карточки военного коммунизма и только‑только распробовавший изобилие нэпа, заходит внутрь — и попадает на «Первую мировую выставку межпланетных аппаратов и механизмов».
Через два месяца выставка закроется. За это время её посетят десять тысяч двенадцать человек — именно столько отрывных корешков останется в кассе. Входной билет стоит двадцать копеек, для членов профсоюза — десять. На вырученные деньги устроители планируют заказать новые модели и издать брошюру. Но пока — весна 1927‑го, и за окнами выставочного зала страна разгоняет последние месяцы новой экономической политики перед рывком в индустриализацию.
Люди, которые не ели котлет
Устроителем выставки выступила организация с вывеской, достойной пера Ильфа и Петрова: Ассоциация изобретателей-инвентистов, или сокращённо АИИЗ. В документах она фигурирует как «внеклассовая, аполитичная ассоциация космополитов Вселенной». Членский билет украшал лозунг «Создание, изобретение нового — это удар по косности, волокитству и бюрократству общества». Для 1927 года — формулировка, балансирующая на грани допустимого пафоса.
АИИЗ имела три секции: межпланетную, культурно‑пропагандистскую и языковую. Языковая секция разрабатывала универсальный язык будущего под названием «АО» — с алфавитом из одиннадцати символов, пригодный, по мысли авторов, для общения космонавтов разных национальностей. Практикующие аоисты придерживались вегетарианства, не курили, не пили, мечтали заменить приём пищи пилюлями‑«пиктонами», а треть жизни, потраченную на сон, считали нецелевым расходованием человеческого ресурса. В перспективе планировались искусственные солнца, межпланетное сообщение и достижение вечной жизни. Присутственные дни членов ассоциации проходили под знаком космической геральдики: на лацканах носили металлический значок — стилизованная ракета на фоне звёздной сферы, — а внутренние циркуляры открывались обращением «Дорогой космополит».
Председателем АИИЗ был избран двадцатишестилетний Александр Сергеевич Суворов — бывший красноармеец, воевавший против Колчака и Врангеля, а после Гражданской войны поступивший в Государственный центральный институт физической культуры. Друзья звали его «марсианином» за привычку даже бытовые разговоры сводить к параметрам перегрузок и рациону будущих колонистов. Его первый помощник — Георгий Андреевич Полевой, авиатор и самоучка, успевший разработать несколько проектов ракетных аппаратов с планирующим спуском, состоял в переписке с Циолковским. Полевой вёл учёт добровольцев, готовых лететь хоть на Луну, хоть на Марс: анкеты кандидатов подшивались в папку с надписью «Экипаж». Технической частью заведовал Захар Григорьевич Пятецкий, документацией — Ольга Викторовна Холопцева, общими вопросами — Иван Степанович Беляев, бывший политкаторжанин, отбывавший срок ещё при царе.
Собрания секции проходили в помещении на Тверской, предоставленном Моссоветом: бывший доходный дом купца Толмачёва, где до революции торговали галантереей и модными шляпками, а теперь размещались ячейки изобретателей. Мебель — канцелярские столы с чернильными пятнами и стулья, собранные по случаю. На стене висела карта звёздного неба и диаграмма траектории полёта на Марс, вычерченная Полевым от руки.
Инженер из Киева и трёхметровый корабль
Двигателем всей затеи стал Александр Яковлевич Фёдоров — выпускник Киевского политехнического института, увлекавшийся воздухоплаванием и получивший удостоверение пилота. Ещё в 1925 году он организовал в Киеве кружок по изучению мирового пространства, куда вошли академик Д. А. Граве и будущий легендарный сварщик Е. О. Патон. В том же 1925‑м Фёдоров выставил в киевском Доме коммунистического просвещения трёхметровый макет крылатого атомно‑ракетного корабля. Макет был собран из дюралевых листов, найденных на свалке авиационного завода. Киевская выставка проработала два месяца и доказала: публика на космическую тему идёт — входную плату внесли более шести тысяч человек, а отзывы печатали даже в «Пролетарской правде».
Фёдоров примкнул к АИИЗ в начале 1926 года и немедленно предложил создать секцию межпланетных сообщений. Вскоре секцию переименовали в Межпланетный отдел. Его участники всерьёз полагали, что постройка космического корабля — дело ближайших нескольких лет. Скомплектовали добровольные пассажирские коллективы для полёта на Луну, сформировали группу «марсиан» из тридцати человек, капитаном которой избрали Полевого. Каждый член группы подписал обязательство «в случае набора экипажа прибыть по первому вызову», а один из кандидатов, слесарь завода «Красный пролетарий», приложил к анкете медицинскую справку о переносимости высоты.
Первый шаг нового отдела — заседание по случаю сорокапятилетия со дня смерти Николая Ивановича Кибальчича, казнённого в 1881 году за покушение на Александра II и успевшего в тюремной камере набросать проект пилотируемого ракетного аппарата. Жест в духе времени: революционный мученик, наука, космос — всё в одном флаконе.
Выставком и коробка из-под печенья
30 января 1927 года Фёдоров, Полевой, Суворов, Пятецкий, Беляев и Холопцева рассылают приглашения. Текст выдержан в лучших традициях самоуверенного энтузиазма: «Выставком Межпланетного отдела Ассоциации Изобретателей Инвентистов доводит до Вашего сведения о том, что 10 февраля 1927 года открывается в помещении „АИИЗа“ Москва, Тверская, 68, первая мировая выставка моделей и механизмов межпланетных аппаратов конструкций изобретателей разных стран».
Впрочем, 10 февраля открыться не получилось. Не хватало экспонатов, не были готовы стенды, а из Калуги ещё не пришла долгожданная посылка. Пришлось перенести открытие на 24 апреля. Центральный экспонат — макет ракеты Циолковского — прибыл в Москву в жестяной коробке из-под печенья фабрики «Эйнем», аккуратно обёрнутый в старые газеты и проложенный ватой. Константин Эдуардович, глуховатый провинциальный учитель, сам склеил модель из бумаги, выкрасил серебряной краской и сопроводил запиской: «Посылаю модель ракеты. Если сломается — не беда, склеите». Вместе с макетом пришли книги, рукописи и список адресов зарубежных коллег с пометками: «Этим пишите, они отзовутся».
Иностранный отдел
Приглашения ушли за границу. Откликнулись почти все.
Роберт Годдард из США — тот самый, кто за год до этого, 16 марта 1926 года, запустил первую в мире ракету на жидком топливе (полёт продолжался две с половиной секунды, высота подъёма — около двенадцати метров), — ответил сдержанно: «Я рад узнать, что в России создано общество по исследованию межпланетных связей, и я буду рад сотрудничать в этой работе в пределах возможного. Однако печатный материал, касающийся проводимой сейчас работы или экспериментальных полетов, отсутствует». Автор лучшего на тот момент практического результата в ракетостроении предпочёл не раскрывать карты.
Макс Валье, австрийский пионер, один из основателей германского Общества межпланетных сообщений, ответил с изящной иронией: «К сожалению, я ещё не имею ракетного корабля, который позволил бы преодолеть пространство от Москвы до Мюнхена за один час. Но я надеюсь, что такое чудо свершится через несколько лет». Его коллега Вальтер Гоман из Германии оказался и вовсе восторжен: «Я интересуюсь вашим планом открытия выставки. Считаю правильным выявить первых творцов этой идеи».
В итоге на выставке собрали проекты Кибальчича, Циолковского, Годдарда, француза Робера Эсно‑Пельтри, Валье, румынско‑немецкого теоретика Германа Оберта, англичанина Уэльша и ещё одного немца — Германа Гансвиндта. Последний был, пожалуй, самой колоритной фигурой: ещё в 1891 году он предложил проект космического аппарата на динамитных зарядах и демонстрировал его публике в Берлинской филармонии — где был освистан. Однако Гансвиндт не сдавался: запатентовал конструкцию и до конца жизни слал чертежи во все европейские академии.
Организаторы выставили макеты космических аппаратов, витрину с лунным пейзажем, чертежи и печатные труды. Среди посетителей мелькали физик‑биофизик Александр Леонидович Чижевский, инженер Фридрих Артурович Цандер, народные артистки Нежданова и Обухова, Владимир Маяковский. Пришёл молодой человек, заявивший, что у него имеется собственный проект космического корабля. Его лист ватмана немедленно поместили в экспозицию между витриной Годдарда и стендом АИИЗ — без проверки, без экспертизы, просто потому, что «от народа».
Геополитический фон
Выставка открылась через двенадцать дней после того, как в Китае Чан Кайши начал резню коммунистов в Шанхае — событие, которое вскоре поставит советско‑китайские отношения на грань разрыва. Ещё через месяц, 27 мая 1927 года, британское правительство разорвёт дипломатические отношения с СССР и аннулирует торговое соглашение 1921 года. В стране будет объявлена дополнительная мобилизация — «военная тревога» 1927 года.
Экономика, впрочем, пока растёт. К 1927 году советское хозяйство выходит на уровень 1913 года, а по ряду показателей превосходит его. Денежная реформа 1922–1924 годов превратила червонец в устойчивую валюту: один червонец, равный десяти рублям, котируется чуть выше пяти долларов, рубль — порядка пятидесяти центов. Кодекс законов о труде гарантирует восьмичасовой рабочий день и оплачиваемый отпуск. Впереди — хлебозаготовительный кризис и окончательное сворачивание нэпа, но в апреле 1927‑го на Тверской улице ещё толпится народ.
Иностранная пресса реагирует с любопытством: «Фантастика! Русские первыми отважились устроить выставку, когда в капиталистических странах ещё никто не помышлял об этом». Формулировка, в которой восхищение смешано с недоумением: страна, недавно вышедшая из Гражданской войны, играет в космос.
Тридцать лет спустя, или Жизнь после старта
Выставка проработала два месяца. Большинство её экспонатов не сохранилось. К концу десятилетия АИИЗ тихо растворилась в череде реорганизаций: к 1930 году ассоциацию поглотило Всесоюзное общество изобретателей, языковой секции аннулировали, язык АО остался в виде нескольких машинописных страниц в спецхране. Многие активисты либо отошли от дел, либо были арестованы по стандартным для рубежа десятилетий обвинениям — вредительство, шпионаж, антисоветская агитация. Судьба капитана «марсиан» Полевого теряется в 1930‑х. Председатель Суворов, по некоторым сведениям, вернулся к преподаванию физкультуры.
Дальнейшие биографии зарубежных участников сложились подчёркнуто асимметрично. Макс Валье погиб через три года — в мае 1930 года в Берлине при испытании ракетного двигателя на жидком топливе: камера сгорания взорвалась, стальной осколок попал в аорту. Герману Оберту предстояло стать учителем Вернера фон Брауна и одним из отцов «Фау‑2», а после войны — участником американской космической программы. Роберт Годдард, чей осторожный ответ организаторам выставки хранится в архивах, умрёт в 1945 году, успев увидеть, как его идеи реализуются в немецких боевых ракетах, а затем — в американских космических программах. Патентная заявка Гансвиндта на динамитную ракету так и останется в архивной папке с пометкой «Отклонено».
В октябре 1957 года с Байконура стартует первый искусственный спутник Земли. Через тридцать четыре года после выставки — Юрий Гагарин.
Коробка из‑под печенья «Эйнем», в которой приехал макет ракеты Циолковского, истлела. Сохранился только альбом фотографий — в Мемориальном музее космонавтики в Москве, инвентарный номер ВС 254. Грамматика языка АО утрачена. Вегетарианство, отказ от сна и пиктоны так и не стали обязательной программой для космонавтов. Но в апреле 1927 года десять тысяч двенадцать человек — рабочие, служащие, учёные, студенты, наркомы, поэты — уплатили по десять или двадцать копеек в кассу дома № 68 по Тверской улице и посмотрели на бумажную ракету, присланную глухим учителем из Калуги в кондитерской упаковке. И кто‑то из них, вероятно, оставил свою фамилию в папке «Экипаж».