Второго февраля 1848 года в алтаре старой базилики мексиканского городка Гвадалупе-Идальго, куда бежало от наступающей американской армии разбитое правительство, стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом гусиных перьев и приглушенными рыданиями мексиканских чиновников. В воздухе, густо замешанном на ладане и пыли веков, витал запах окончательного, бесповоротного поражения. За столом напротив них, с выражением холодной решимости на лице, сидел человек по имени Николас Трист — главный клерк Государственного департамента США, который только что совершил акт беспрецедентного неповиновения своему президенту и тем самым поставил точку в одной из самых противоречивых и судьбоносных войн в истории Северной Америки. Перо скрипнуло в последний раз, и с этого момента Мексика официально переставала быть одним из крупнейших государств континента, безвозвратно теряя пятьдесят пять процентов своей территории — 1,36 миллиона квадратных километров земли, которые в будущем станут штатами Калифорния, Невада, Юта, Аризона, Нью-Мексико и частью Колорадо. Это была не просто военная катастрофа. Это была национальная травма, шок от которой до сих пор эхом отдается в отношениях двух стран. Как же вышло, что молодая, амбициозная республика, еще недавно праздновавшая независимость от Испанской короны, всего за два года лишилась половины своих земель? Ответ на этот вопрос — запутанный клубок из политического хаоса, личного предательства, отчаянной храбрости и безжалостной машины «Явного предначертания», запущенной в Белом доме одиннадцатым президентом США Джеймсом Ноксом Полком.
Призрак республики: Почему США смотрели на Запад с такой жадностью
К середине 1840-х годов Соединенные Штаты охватила настоящая лихорадка, идеологическая эпидемия, которую журналист Джон О’Салливан в 1845 году окрестил звучным термином «Manifest Destiny», что принято переводить как «Явное предначертание». Суть этой доктрины, быстро захватившей умы от политических салонов Вашингтона до салунов на фронтире, была проста и безапелляционна: американцам, как нации протестантов-англосаксов, самой судьбой и Богом предназначено распространить свою власть и демократические институты на весь североамериканский континент — от Атлантического океана до Тихого. Это было не просто желание расширить территорию; это был почти религиозный долг, как писал О’Салливан, «распространиться по всему континенту, отведенному нам Провидением для свободного развития наших ежегодно умножающихся миллионов». Именно эта концепция стала идеальным топливом для амбиций Джеймса Полка, который в 1844 году победил на президентских выборах с откровенно экспансионистской программой. Он обещал избирателям аннексию Техаса и захват Орегона, и, едва въехав в Белый дом, начал действовать с методичностью бухгалтера, подсчитывающего будущую прибыль. В его личном дневнике появилась запись, в которой Полк назвал присоединение Калифорнии одной из четырех «великих мер», которые он твердо намеревался осуществить за время своего президентства. Ему было очевидно, что мирный и слабый южный сосед вряд ли сможет остановить эту катящуюся с востока лавину.
Мексика к моменту избрания Полка представляла собой классический пример государства, раздираемого внутренними противоречиями. С момента обретения независимости от Испании в 1821 году страна пережила череду бесконечных государственных переворотов, военных мятежей и конституционных кризисов. За четверть века, предшествовавшие войне, здесь сменилось несколько десятков правительств, не способных создать ни устойчивую финансовую систему, ни боеспособную национальную армию. Политическая сцена была расколота между консерваторами (централистами), которые выступали за сильную центральную власть и сохранение привилегий церкви и армии, и либералами (федералистами), ратовавшими за широкую автономию штатов и секуляризацию общества. Эта борьба, часто переходившая в вооруженные столкновения, истощала казну, которая и без того была пуста. К 1845 году государственный долг достиг астрономической суммы, а доходов не хватало даже на выплату жалования армии. Огромные, малозаселенные северные провинции — Верхняя Калифорния и Новая Мексика — были связаны со столицей лишь тонкими нитями караванных троп. До Мехико от Санта-Фе было несколько месяцев изнурительного пути через пустыни и горы. Мексиканское правительство практически не контролировало эти территории, которые все больше привлекали взгляды американских торговцев, охотников и переселенцев, уже освоивших «тропу Санта-Фе» и «Калифорнийскую тропу». Для простых американцев эти земли были тем самым Диким Западом, который только и ждал, когда его «приручат». Проблема заключалась лишь в том, что юридически эти земли принадлежали совсем другой стране.
Техасский детонатор: Как одна спорная река стала поводом к большой войне
Детонатором, который взорвал и без того напряженные отношения, послужил Техас. Эта мексиканская провинция, которую активно заселяли американские колонисты во главе со Стивеном Остином, еще в 1836 году подняла вооруженный мятеж. После кровавых событий у миссии Аламо техасцам под командованием Сэма Хьюстона удалось в битве при Сан-Хасинто разгромить мексиканскую армию и захватить в плен самого президента Антонио Лопеса де Санта-Анну. Этот персонаж заслуживает отдельного внимания. Санта-Анна был настоящим политическим фантомом мексиканской истории — он одиннадцать раз (!) занимал пост президента страны, каждый раз оказываясь то на вершине славы, то в пучине позора. Невероятный эгоист, он всерьез называл себя «Наполеоном Запада», но его военные таланты были, мягко говоря, далеки от наполеоновских. Находясь в плену, он подписал договоры, признававшие независимость Техаса, что стало шоком для всей политической элиты. Вернувшись в Мехико, он немедленно объявил свою подпись недействительной, так как конгресс Мексики отказался ратифицировать эти соглашения. В результате на карте мира образовался странный политический фантом: Республика Техас существовала де-факто, ее признали США, Франция и Британия, но для Мехико она оставалась мятежной провинцией, временно оккупированной сепаратистами.
Главная юридическая коллизия заключалась в границе. Мексика настаивала, что южная граница Техаса проходит по реке Нуэсес. Техасцы и американцы, ссылаясь на подписанный под дулом пистолета договор, утверждали, что граница лежит южнее — по реке Рио-Гранде (или Рио-Браво-дель-Норте, как называли ее мексиканцы). Эта спорная полоса земли между двумя реками составляла примерно 150 миль в ширину и была практически безлюдной, но именно она стала casus belli — формальным поводом к войне. Президент Полк, едва добившись в 1845 году от Конгресса совместной резолюции об аннексии Техаса, которая была воспринята в Мехико как прямое оскорбление и нарушение суверенитета, немедленно отправил генерала Закари Тейлора с так называемой «Оккупационной армией» в спорную зону. Тейлор, немолодой, грубоватый ветеран, прославившийся в войнах с семинолами и индейцами черноногими, которого солдаты за нелюбовь к парадной форме прозвали «Старина Грубый и Готовый» (Old Rough and Ready), привел свои три с половиной тысячи человек к устью Нуэсес и встал лагерем. В мексиканском Матаморосе начали концентрироваться войска. Полк тем временем искал дипломатического прикрытия, направив в Мехико своего эмиссара Джона Слайделла с предложением, которое сегодня назвали бы «откровенным рэкетом»: США согласны забыть финансовые претензии на шесть миллионов долларов и выплатить еще двадцать пять миллионов в обмен на официальное признание аннексии Техаса с границей по Рио-Гранде и уступку Калифорнии и Новой Мексики. Для мексиканского правительства во главе с умеренным президентом Хосе Эррерой принять такого посла означало политическую смерть. Любой, кто пытался избежать открытого конфликта с США, считался изменником и предателем родины. Слайделлу попросту отказали в приеме, что Полк немедленно использовал как доказательство «недоговороспособности» мексиканцев.
Двадцать пятого апреля 1846 года в спорной полосе неизбежное случилось. Отряд из примерно семидесяти американских драгун под командованием капитана Сета Торнтона, проводивший разведку, попал в засаду, устроенную превосходящими силами мексиканской кавалерии генерала Мариано Аристы. В результате скоротечной и яростной стычки одиннадцать американцев были убиты, а остальные, включая раненого Торнтона, захвачены в плен. Сообщение об этом инциденте достигло Вашингтона ровно в тот момент, когда Полк лихорадочно искал повод для объявления войны. Его знаменитое послание Конгрессу от 11 мая 1846 года было составлено с мастерством опытного демагога: «Мексика, — заявил он, — перешла границу Соединенных Штатов, вторглась на нашу территорию и пролила американскую кровь на американской земле». То, что земля эта была спорной и что американские войска были намеренно поставлены в провокационное положение для создания такого инцидента, Полка не волновало. Через два дня, 13 мая, Конгресс подавляющим большинством голосов объявил войну. За это проголосовали практически все демократы и часть вигов, хотя наиболее проницательные из них — такие, как молодой конгрессмен от Иллинойса Авраам Линкольн, — открыто называли эту войну неконституционной и требовали указать точное место, где именно пролилась американская кровь. Но голос оппозиции тонул в патриотическом угаре.
«Летучая артиллерия» против хаоса: Три фронта одной войны
Война, которая, по расчетам Полка, должна была стать молниеносной «маленькой войной», развернулась на трех основных театрах военных действий: в Северной Мексике, в Калифорнии и в Нью-Мексико, и в сердце страны — на маршруте от Веракруса до Мехико.
Закари Тейлор, чья армия после инцидента Торнтона получила долгожданный приказ атаковать, немедленно перешел в наступление. Уже 8 и 9 мая 1846 года он нанес мексиканцам два тяжелых поражения при Пало-Альто и Ресака-де-ла-Пальма, принудив их к беспорядочному отступлению за Рио-Гранде. Успех Тейлора во многом был обеспечен техническим новшеством, которое американцы впервые применили в полевых условиях, — так называемой «летучей артиллерией». В отличие от громоздких и малоподвижных мексиканских орудий, которые с трудом тащили быки, американские артиллеристы использовали легкие бронзовые шестифунтовые пушки на конной тяге, причем весь расчет также сидел на лошадях. Такая батарея могла за считанные минуты вылететь на фланг противника, развернуться, дать залп картечью и снова умчаться в безопасное место. Для мексиканской пехоты и кавалерии, вооруженной старыми британскими кремневыми мушкетами «Браун Бесс», это стало шоком, сравнимым с появлением танков на полях Первой мировой.
Фортифицировав поселение, названное фортом Браун в честь погибшего офицера, Тейлор двинулся вглубь страны. Его целью был Монтеррей, главный город штата Нуэво-Леон и ключ ко всей северной Мексике. В сентябре 1846 года началась четырехдневная битва за Монтеррей — одна из самых кровопролитных за всю войну. Город, защищенный мощными каменными фортами и 7000 солдат генерала Педро де Ампудьи, превратился в адский лабиринт, где бои шли за каждый дом. Американская легкая артиллерия здесь оказалась бессильна против толстых стен. Чтобы продвинуться вперед, солдатам Тейлора приходилось взрывать внутренние перегородки, пробивая путь через здания с помощью пороховых зарядов, и использовать зажигательные снаряды как примитивные ручные гранаты, выкуривая защитников. Улицы были завалены битым камнем и телами в перемешку — с американской и мексиканской стороны. Потери были ужасающими, и, когда у мексиканцев закончились боеприпасы, Тейлор согласился на восьминедельное перемирие, позволив мексиканской армии уйти со знаменами и оружием. Многие в Вашингтоне сочли это проявлением слабости и нерешительности, и Полк начал терять доверие к своему генералу.
Зимой мексиканский главнокомандующий Санта-Анна, тайно пропущенный через морскую блокаду американцами (Полк и его госсекретарь Джеймс Бьюкенен наивно полагали, что тот, получив взятку, заключит выгодный для США мир), вернувшись на родину, вместо мирных переговоров возглавил армию и двинулся на север против Тейлора. Его марш-бросок через 200 миль безводной пустыни был актом крайнего отчаяния. Армия Санта-Анны численностью около 18 000 человек таяла от голода, болезней и дезертирства, откровенно нищала на глазах. В феврале 1847 года у асьенды Буэна-Виста, где Тейлор занял выгодную позицию, произошло одно из самых драматичных сражений. Бой начался на рассвете, в горном проходе, и вскоре превратился в хаотичную рукопашную схватку на пересеченной местности. Левый фланг американцев был смят и обращен в бегство, мексиканская кавалерия проникла глубоко в тыл. Положение Тейлора казалось безнадежным, но огонь батареи капитана Брэкстона Брэгга, которого Тейлор приказал стрелять «чуть ли не в упор», остановил наступление. К вечеру Санта-Анна, уже считавший себя победителем, неожиданно отдал приказ об отступлении, бросив обозы и артиллерию. Позже он объяснит это нехваткой боеприпасов и усталостью войск, но многие историки считают, что это было еще одно проявление его роковой нерешительности. Буэна-Виста не стала разгромом, но закрепила за Тейлором статус национального героя.
Пока на севере гремели пушки, на тихоокеанском побережье разворачивалась не менее захватывающая, почти авантюрная кампания. Еще до начала войны президент Полк, опасаясь, что Калифорния — эта прекрасная, залитая солнцем земля, о которой ходили легенды, — может попасть в руки британцев или французов, приказал коммодору Джону Слоату быть наготове. В Калифорнии с отрядом из 62 вооруженных до зубов маунтинменов, исследователей и индейцев-делаваров под благовидным предлогом «топографической экспедиции» уже находился капитан Джон Фримонт. Этот харизматичный искатель приключений и талантливый инженер, зять влиятельного сенатора Томаса Бентона, начал подстрекать американских поселенцев к восстанию против мексиканских властей. В июне 1846 года горстка колонистов под так называемым «Знаменем с медведем» захватила город Соному и провозгласила Калифорнийскую республику — эфемерное государство, просуществовавшее ровно 25 дней. Американская тихоокеанская эскадра тем временем методично занимала порты, и вскоре над Лос-Анджелесом взвился звездно-полосатый флаг. Однако мексиканское население подняло мощное партизанское восстание, и отряды калифорнийцев на великолепных лошадях, вооруженных пиками и лассо, не раз ставили американцев в тяжелое положение, устраивая засады в каньонах. Кампания затянулась, потребовала подкреплений из Санта-Фе и закончилась окончательным захватом Калифорнии лишь в начале 1847 года после серии ожесточенных стычек у реки Сан-Габриэль.
Нью-Мексико пал без единого выстрела. Полковник Стивен Карни, выступив из форта Ливенворт с отрядом «Западной армии», преодолел изнурительный марш по иссушенным солнцем прериям и вошел в столицу провинции Санта-Фе 18 августа 1846 года. Губернатор Мануэль Армихо, осознав безнадежность сопротивления, бежал накануне, а жители, уставшие от бездарной центральной власти, встретили американцев скорее с апатией. Однако в январе 1847 года в Таосе вспыхнуло кровавое восстание мексиканцев и индейцев пуэбло, не желавших мириться с оккупацией, которое американцам удалось подавить только после штурма древней индейской пуэблы Таос, стоившего немалых жертв.
Марш на Мехико: Триумф Уинфилда Скотта
Поскольку Тейлор не проявлял энтузиазма к вторжению вглубь страны, а Полк начал опасаться роста его политической популярности, президент принял судьбоносное решение назначить командующим новой, главной кампании генерал-майора Уинфилда Скотта — тучного, амбициозного и педантичного офицера, которого за любовь к военной форме и жесткие требования к дисциплине называли «Старина суета и перья» (Old Fuss and Feathers). Скотт предложил дерзкий план — первую в истории США крупномасштабную морскую десантную операцию прямо в сердце Мексики, у порта Веракрус. В марте 1847 года американская эскадра высадила 13-тысячную армию на побережье, и после трехнедельной осады, сопровождавшейся массированными бомбардировками города из мортир, Веракрус капитулировал. Потери среди мирного населения были ужасающими, что стало мрачным предзнаменованием.
Путь на Мехико лежал через узкое ущелье Серро-Гордо, где Санта-Анна, игнорируя советы младших офицеров о необходимости укрепить левый фланг, решил, что американцы будут атаковать в лоб. Инженерная разведка, проведенная молодыми талантливыми капитанами Робертом Эдвардом Ли и Джорджем Макклелланом, обнаружила скрытую тропу, которая позволила обойти мексиканские позиции и нанести внезапный удар с тыла. 18 апреля 1847 года битва при Серро-Гордо превратилась в разгром. Мексиканская армия была рассеяна, а американцам в качестве трофея достался деревянный протез ноги Санта-Анны, который он в спешке бросил при бегстве. Этот протез до сих пор с некоторой иронией хранится в музее Национальной гвардии Иллинойса.
Далее последовали бои при Контрерас под проливным дождем на застывших лавовых полях Педрегаля, и жесточайшая битва при Чурубуско, где американцы натолкнулись на отчаянное сопротивление. Наиболее ярким эпизодом стала оборона монастыря Сан-Матео батальоном Сан-Патрисио — историей, которая до сих пор по-разному трактуется в США и Мексике. Батальон Святого Патрика был сформирован из нескольких сотен перебежчиков из американской армии, в основном ирландцев-католиков и немцев, а также беглых рабов с южных плантаций. Они столкнулись в армии США с откровенной дискриминацией и презрением со стороны офицеров-протестантов, которые нередко называли их «папистами» и «иностранным сбродом». Эти люди, видя, с какой жестокостью их армия ведет захватническую войну против католической страны, перешли на сторону Мексики, сражаясь под зеленым знаменем с изображением арфы и Святого Патрика. В бою у Чурубуско, когда у них кончились боеприпасы, они отбивались штыками и прикладами, пока не были перебиты или захвачены в плен. Прямо на поле боя американцы провели военно-полевой суд над дезертирами. Пятидесяти из них был вынесен смертный приговор через повешение. Скотт приказал провести казнь так, чтобы это было назидательно: тридцать человек должны были висеть на виселицах, пока над замком Чапультепек не взовьется американский флаг. Легенда гласит, что они запели ирландскую песню в момент казни. В Мексике их почитают как героев, и каждый год 12 сентября к мемориалу в их честь возлагают цветы.
Тринадцатого сентября 1847 года после яростного штурма пал замок Чапультепек — последний оплот на подступах к столице, где находилась военная академия. В этом бою, согласно мексиканской национальной легенде, шестеро юных кадетов в возрасте от 13 до 19 лет, известные как «Ниньос Эроэс» (Дети-герои), отказались отступать и погибли, защищая свою академию. Один из них, Хуан Эскутия, по преданию, обернулся мексиканским флагом и бросился со стены замка, чтобы знамя не досталось врагу. На следующий день, 14 сентября, генерал Скотт въехал на центральную площадь Мехико, Сокало, и война фактически закончилась.
Цена триумфа: Мир, подписанный вопреки приказу
Однако подписание мира затянулось на несколько месяцев. Санта-Анна бежал, власть перешла к временному правительству, а Полк, уверенный в слабости противника, отозвал своего представителя Николаса Триста обратно в Вашингтон, планируя аннексировать уже всю Мексику. Трист, однако, осознавал катастрофичность такого шага, который означал бы бесконечную партизанскую войну и крах любых переговоров. Проявив редкое гражданское мужество, он ослушался прямого приказа президента и остался, чтобы заключить договор с мексиканской делегацией. «Зная, что это самый последний шанс, и осознавая ужасные последствия для нашей страны, которые неизбежно последуют за его потерей, я решил попытаться заключить договор; это решение целиком и полностью мое собственное», — писал он жене. Он знал, что дома его, скорее всего, ждет трибунал и забвение. Но он выбрал мир.
Договор Гуадалупе-Идальго, подписанный 2 февраля 1848 года, навсегда изменил карту Северной Америки. За 15 миллионов долларов (около 530 миллионов по современному курсу) и списание долгов на 3,25 миллиона Мексика уступала 1,36 миллиона квадратных километров — больше половины своей территории. Граница Техаса окончательно закреплялась по Рио-Гранде, а США получали будущие штаты Калифорния, Невада, Юта, Аризона, Нью-Мексико, части Колорадо и Вайоминга. Около ста тысяч мексиканских граждан, живших на этих землях, получили право на американское гражданство, но потеряли свои земли и статус. Особенно трагическая ирония заключалась в том, что всего за девять дней до подписания договора, 24 января 1848 года, на лесопилке Саттера в Калифорнии нашли золото. Начиналась «золотая лихорадка».
Война имела и еще одно далеко идущее последствие — она стала своего рода полигоном для офицеров, которые через полтора десятка лет будут командовать армиями Союза и Конфедерации в Гражданской войне. Все они сражались бок о бок в Мексике: Улисс Грант, Роберт Ли, Томас «Стонуолл» Джексон, Уильям Шерман, Джеймс Лонгстрит, Джордж Мид и десятки других. Они учились воевать под огнем мексиканских батарей, штурмовать каменные форты и прокладывать дороги в джунглях. Грант, участвовавший во многих сражениях этой войны и наблюдавший за несправедливостью происходящего, позже напишет в мемуарах: «Я до сих пор считаю, что эта война была одной из самых несправедливых, когда-либо развязанных сильной нацией против слабой. Это был тот самый случай, когда республика последовала дурному примеру европейских монархий, не считаясь со справедливостью и движимая лишь жаждой захвата чужих земель». Гражданская война, унесшая жизни более 600 000 американцев, стала, по его глубокому убеждению, карой небесной за грех этой войны.
Разгром 1848 года оставил в душе мексиканского народа незаживающую рану национальной травмы, навсегда отпечатавшись в исторической памяти. Он породил чувство глубокой несправедливости перед лицом могучего и циничного северного соседа и одновременно стимулировал мучительный процесс внутреннего перерождения, который привел к либеральным реформам Бенито Хуареса и формированию современной мексиканской нации. И сегодня, глядя на эту старую военную карту, по которой так легко и быстро прошлись американские генералы своими циркулями, невозможно отделаться от вопроса: стала ли эта война неизбежным столкновением на пути прогресса или же это был первый, но, увы, не последний в истории пример того, как великая держава, ослепленная чувством собственной исключительности, безжалостно перекраивает границы под предлогом «предначертания судьбы»? Что, по-вашему, определило исход событий в большей степени — военное превосходство США или политический хаос в самой Мексике, который сделал ее легкой добычей? Делитесь своими мыслями — история этого конфликта, как старый шрам, до сих пор продолжает болеть и вызывает споры по обе стороны Рио-Гранде.