Есть здания, которые открываются не сразу. Фасад МХТ имени Чехова в Камергерском переулке — именно такой случай. Большинство прохожих замечают чайку на афише, привычно толкают дверь и идут в гардероб. Но если остановиться у входа на минуту и посмотреть чуть внимательнее, обнаружится кое-что интересное: портал украшен плиткой такого голубовато-зеленого оттенка, словно море решило переехать в центр Москвы. Это не случайность и не прихоть отделочников — это абрамцевская майолика, и у нее есть своя история.
Лето, которое изменило театр
В 1902 году меценат Савва Морозов поручил архитектору Федору Шехтелю перестроить здание театра. Полностью. За одно лето.
Шехтель, для которого слово «невозможно», по всей видимости, не было включено в рабочий словарь, справился. К осени театр получил новый фасад в духе северного модерна, переосмысленный интерьер, продуманный до последней дверной ручки, и знаменитый занавес с чайкой. Три месяца — и театральная Москва обрела одно из своих главных зданий.
Шехтель к тому моменту был уже автором особняка Рябушинского на Малой Никитской и Ярославского вокзала. Он умел работать быстро, но без спешки — его проекты отличались той редкой завершенностью, когда каждая деталь знает свое место и не претендует на чужое.
Пловец у входа
Центральным элементом нового портала стал горельеф «Пловец» — работа скульптора Анны Голубкиной, выполненная по заказу Морозова в 1903 году. Голубкина к тому времени вернулась из Парижа, где брала уроки у Родена, и привезла с собой не только технику, но и особый взгляд на форму: у нее скульптура всегда чуть превышает физическую реальность — в фигуре угадывается усилие, движение, почти музыка.
«Пловец» — именно таков. Мощная фигура, преодолевающая сопротивление стихии, вписана в портал так, что кажется частью самого здания. Некоторые искусствоведы видели в этом образе метафору Художественного театра: молодой театр, плывущий против течения театральных условностей своего времени — против пышной декламации, против нафталиновых костюмов, против неподвижных актерских поз.
Интерпретация, возможно, и привнесенная — но от этого не менее точная.
Майолика как смысл
Портал рядом с «Пловцом» облицован майоликой абрамцевских мастерских — той самой, которую обожала вся художественная Москва начала века и к которой приложил руку Врубель. Голубовато-зеленая, с переливами морской глубины, она служит не просто декором: ее цвет — это вода. Стихия, в которой движется «Пловец». Скульптура и архитектурная отделка существуют как единый образ, и это единство — не случайное совпадение, а результат той тщательности, которую Шехтель вкладывал в каждый проект.
Керамическую мастерскую в подмосковной усадьбе Абрамцево основал Савва Мамонтов — другой Савва, тоже меценат, тоже с размахом. Мастерская стала одним из центров русского художественного возрождения: здесь работали Врубель, Коровин, Поленова, здесь экспериментировали с формой и глазурью, здесь родилась та самая майолика, которая потом расцвела на фасадах московского модерна.
Адреса, где живет майолика
МХТ — лишь одна точка на карте абрамцевской керамики в Москве. Если пройтись по столице с конкретным «плиточным» интересом, картина окажется неожиданно богатой.
Гостиница «Метрополь» — главная витрина. Центральное панно «Принцесса Греза» по эскизу Врубеля, более двадцати мозаичных картин и майоликовая лента по всему периметру здания. Все это обожают фотографировать туристы, не всегда догадываясь, что именно снимают.
Ярославский вокзал — еще один шехтелевский проект, где бирюзовая керамика работает на образ русского севера: башни, покрытые синевато-зеленой плиткой, смотрятся одновременно сказочно и весомо.
Третьяковская галерея — фасад по рисунку Васнецова в неорусском стиле включает майоликовый фриз, органично вписанный в общую сказочную декорацию.
Саввинское подворье на Тверской — один из самых насыщенных майоликовых фасадов города, спрятанный в глубине двора и потому почти неизвестный случайному прохожему.
Отдельная история — доходные дома. Их владельцы быстро смекнули: несколько панно абрамцевской керамики на фасаде, и дом уже не просто доходный, а с претензией на вкус. При этом майолика, в отличие от капризной лепнины, стойко переносит московские зимы с их чередованием оттепелей и морозов и вполне равнодушна к летнему зною. Красота, рассчитанная на долгую жизнь, — редкое везение в истории русского фасадного декора.
Невосполнимый запас
Гончарный завод «Абрамцево» на Бутырке закрылся после революционных потрясений. Все, что уцелело на городских фасадах — буквально последний тираж. Именно поэтому каждая сохранившаяся плитка — свидетель конкретного момента, когда русское искусство делало что-то очень важное: искало свой язык между европейским модерном и национальной традицией, между Врубелем и народным изразцом, между Парижем и Абрамцевым.
Так что, проходя мимо МХТ, притормозите у входа. Посмотрите на «Пловца» и на плитку вокруг него.
Город открывается тем, кто не торопится — согласны? Делитесь своими наблюдениями в комментариях.
Титры
Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично»
Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.
Еще почитать:
• 4 истории о том, как русское искусство судилось, подделывалось и защищало себя
• Картина в пути: как шедевры ездят по России (лучше, чем мы)
• Мимесис: как искусство больше 2000 лет пыталось «списать» у реальности
• «Портрет Элизабет Ледерер» Густава Климта: $236 млн за взгляд
• Завтрак аристократа: история одной паники на холсте