Меня зовут Лекс, мне двадцать семь, и я никогда не видел неба.
Нет, это неправда. Я видел его на экранах — в музее «Поверхность», куда нас водили в школе. Огромная синяя пустота с белыми клочьями. Мне стало плохо, когда инструктор сказал: «А теперь представьте, что над вами нет ни скалы, ни бетона, ничего. Только воздух на сотни километров вверх». У половины класса случилась паническая атака. Агорофобия — норма для подземных поколений.
Мама рассказывала, что мой прадед был одним из первых. Оператором дронов. В те времена это называлось работой из дома. Он сидел в гостиной, надевал VR-очки и отправлял «Пчелку» на разведку за три тысячи километров. Потом противник понял, что дома операторов — это военные цели. И начал бить по жилым кварталам.
Прадед выжил чудом — ракета упала в соседний подъезд. Он спустился в метро вместе с матерью и двумя детьми. И больше никогда не поднимался.
Сначала прятались в тоннелях метро. Потом начали рыть глубже. С каждым годом — на десять, двадцать метров. Историки говорят, что это всегда так: в Первую мировую — окопы, во Вторую — бункеры и подземные заводы, сейчас — целые города в граните. Мы просто продолжаем спираль.
Наш город называется «Ковчег-7». Глубина — 620 метров. Здесь живёт двенадцать тысяч человек. У нас есть свой ядерный реактор — он спрятан ещё на сто метров ниже, в базальтовой капсуле. Есть гидропонные фермы под фиолетовыми лампами — салат, огурцы, карликовая пшеница. Есть рыба в замкнутых аквариумах. Есть школа, больница, даже парк — искусственное освещение, деревья в кадках, запах озона вместо цветов.
И есть Операторы.
Сегодня после смены я сидел в тоннельщицкой столовой — длинном низком зале, где пахло синтетическим мясом и перегретым пластиком. Напротив меня устроился Гек. Ему сто двенадцать лет, он единственный в «Ковчеге-7», кто родился на поверхности. Его лицо — как старая карта: морщины глубоки, как наши штреки.
— Гек, — спросил я, разминая в пальцах хлебную лепёшку. — Ты помнишь солнце? Настоящее?
Он не ответил сразу. Долго жевал свой суп. Потом отставил миску.
— Помню, — сказал он хрипло. — Оно было жёлтым. Иногда оранжевым на закате. И оно жгло кожу. Мы прятались от него в тени. Смешно, да? Мы прятались от солнца, чтобы не сгореть. А потом начали прятаться от ракет. И вот результат.
— Ты жалеешь?
— Каждый день, парень. Но не о том, что мы ушли под землю. А о том, что мы не догадались остановиться раньше.
Я пододвинул к нему кружку с компотом — из сушёных яблок, наш стандарт.
— Почему мы до сих пор воюем? — спросил я. — На поверхности уже сто лет никого нет. Только дроны.
Гек усмехнулся.
— А ты откуда знаешь, что никого нет? Может, они ещё глубже, чем мы. Или, наоборот, вылезли и живут в тех руинах, маскируются от беспилотников. Никто не проверял.
— Операторы проверяют. Они же видят всё с камер.
— Операторы видят то, что им показывают. Они сидят в своих креслах, иглы в затылке, и думают, что управляют войной. А на самом деле война давно управляет ими.
Он замолчал. Я тоже. Вентиляция гудела ровно, привычно, как сердце города.
Через три дня меня вызвали в отсек Операторов. Сказали — помочь откалибровать нейроинтерфейс. Я тоннельщик, а не техник, но в «Ковчеге-7» каждый делает всё, что умеет.
Отсек Операторов находился в самом защищённом месте — за тремя гермодверями, с отдельным резервным реактором. Внутри было тихо и холодно. Кресла стояли в два ряда, напоминают стоматологические — с ремнями, с фиксаторами головы. В одном из кресел сидела девушка. Не старше меня. Бледная, с синими прожилками под кожей — признак долгой работы с нейросетью.
— Привет, — сказал я. — Я Лекс, калибровщик. Можно просто снять показания, минут десять.
— Мира, — ответила она. — Садись.
Я подключил диагностический планшет к порту в её кресле. На экране побежали графики. Всё было в норме, но я не спешил — честно говоря, мне хотелось поговорить.
— Страшно? — спросил я.
— Что именно?
— Быть Оператором. Управлять дронами. Убивать.
Она посмотрела на меня странно — как будто я спросил, страшно ли дышать.
— Я не убиваю, Лекс. Я нажимаю кнопки. Или посылаю мысленный сигнал. А убивает дрон. Или не убивает — зависит от настроения его боевой нейросети. Ты когда-нибудь видел, как дрон сам принимает решение? Без оператора?
— Нет.
— А я видела. Однажды у нас отключили связь на минуту. Дрон перешёл в автономный режим. Знаешь, что он сделал? Вернулся на базу. Взломал систему идентификации. И сел на зарядку, как ни в чём не бывало. Он не стал никого убивать. Просто вернулся домой.
— Может, он умнее, чем мы думаем.
— Или добрее, — усмехнулась Мира. — Но об этом нельзя говорить. Начальство скажет — пацифизм, расстрел.
— А ты хочешь на поверхность?
Она закрыла глаза. Долго молчала. Потом сказала очень тихо:
— Я там никогда не была. Но иногда во время сеанса, когда дрон зависает на высоте, я вижу горизонт. Линию, где небо встречается с землёй. Это так… бесконечно. Что хочется плакать.
— И что тебя останавливает?
— Другой дрон, — ответила Мира. — Который летит на меня с ракетой. Такие, как я, но с другой стороны щита. Они тоже видят горизонт. И тоже хотят домой.
Я отключил планшет. Калибровка была готова.
— Спасибо, Мира.
— Не за что. И, Лекс… когда будешь рыть свой следующий тоннель — копай не вниз. Копай вверх.
Она улыбнулась. Я вышел.
Вечером я вернулся в нашу капсулу. Две комнаты, душ, вентиляционная решётка. Мама готовила гидропонный салат. Младший брат Сэм играл на планшете — в старую игру про ферму, где есть небо и дождь.
— Ты сегодня поздно, — сказала мама, не оборачиваясь.
— Калибровал Операторов.
Она вздрогнула. Мама не любила эту тему. Её отец — мой дед — погиб во время последней большой атаки на тоннель «Ковчега-5». Тогда пробили вентиляционную шахту, и радиоактивная пыль пошла по всей ветке. Деда спасти не успели.
— Лекс, — сказала мама, садясь напротив. — Ты не думал переучиться? Тоннельщики нужны, но через десять лет все месторождения выберут. Куда ты тогда?
— А куда все?
— Не знаю. Может, наверх.
Я рассмеялся. Получилось нервно.
— Мам, наверху дроны. Тысячи. Им плевать, мирный ты или нет. Тепловой след — значит, цель.
— А если их отключить?
— Кто отключит? Наши Операторы? Или чужие? Они воюют уже двести лет, мам. Они забыли, зачем. Они просто следуют алгоритму.
Сэм отложил планшет. В его глазах горел детский интерес — тот самый, который мы теряем к двадцати.
— Лекс, — спросил он. — А правда, что если долго смотреть на потолок в парке, то можно увидеть муху?
— Какую муху?
— Ну, которую показывают в музее. Живое насекомое. С крыльями.
— У нас нет живых мух, Сэм. У нас есть вентиляторы.
— А я хочу муху.
— Я тоже хочу, — сказал я тихо. — И небо хочу. И ветер. И чтобы не гудело всё время.
Мама заплакала. Не громко, как привыкли женщины наверху в старых фильмах. А по-подземному — молча, сжав губы, чтобы не тратить воду.
Наутро я пришёл к начальнику шахты. Старому Хагару, который не улыбался уже тридцать лет — с тех пор, как обвал отрезал его жену в соседней штольне.
— Хагар, — сказал я. — Дай мне бригаду и проходческий щит. Я хочу рыть вверх.
Он поднял бровь. Этого жеста было достаточно, чтобы любой другой отступил.
— Ты в своём уме, Лекс?
— В своём. Шестьсот двадцать метров до поверхности. Примерно три месяца работы, если грызть гранит круглосуточно.
— Дроны расстреляют тебя на выходе.
— А если я выйду ночью? Дроны спят? У них есть сенсоры. Но может, я успею поставить глушилку.
Хагар долго смотрел на меня. Потом достал из стола пожелтевший лист — настоящую бумагу, времён его молодости.
— Вот, — сказал он. — Старая карта вентиляционных шахт «Ковчега-3». Она ведёт в старый тоннель метро. А оттуда до поверхности — всего двести метров. Порода рыхлая, текут грунтовые воды, но если пройти быстро…
— Спасибо, Хагар.
— Не благодари. Я не разрешаю. Я просто теряю карту. Как бы случайно.
Он отвернулся к стене. Я понял и вышел.
Ночью я лежал на койке и слушал гул реактора. Рядом сопел Сэм. Мама не спала — я слышал, как она молится старым богам, в которых никто не верит.
«Зачем тебе это, Лекс?» — спросил я себя. «Зачем лезть наверх, если знаешь, что умрёшь?»
«Не знаю, — ответил я себе. — Может, чтобы увидеть горизонт. Как Мира. Чтобы хотя бы раз вдохнуть воздух, который не пахнет маслом и хлоркой. Чтобы Сэм увидел муху. Настоящую».
«А если дроны?»
«Значит, дроны».
Я уснул. Мне снилось поле. Ржаное, жёлтое, до самого неба. И ни одного дрона.
Просто солнце. И тишина.
Эпилог.
На следующее утро я собрал рюкзак — глушилку собранную из деталей со склада, запас воды на три дня, налобный фонарь, кирку. Мама не плакала. Она просто дала мне горсть сушёных яблок и сказала:
— Возвращайся.
— Постараюсь.
Сэм обнял меня за пояс — он ещё маленький, чтобы достать до плеча.
— Лекс, если увидишь муху — принеси мне. Живую.
— Хорошо, брат.
Я шагнул в вентиляционный лаз. За мной захлопнулась дверь.
Через двести метров я остановился передохнуть. За спиной — гудение вентиляторов, запах озона. Впереди — темнота, грунтовые воды хлюпают под ногами, и где-то там, за камнем и землёй, — пустота. Огромная. Страшная.
«Агорофобия, — подумал я. — Лечится только одним способом. Выйти и не умереть».
И я пошёл дальше.
А дроны всё кружат. И ждут.
Но теперь кто-то идёт к ним навстречу.