Все трое: и мама, и бабушка, и Эля, - так и застыли на месте с открытыми от изумления ртами. Но Олеська лишь на секунду ощутила радость по поводу того, что ей удалось ввести их в такой ступор. Уже в следующее мгновение она миллион раз пожалела о том, что выдала свою грандиозную тайну при посторонних.
Да, не так она собиралась рассказать обо всём своей маме! Совсем не так! К сожалению, бабушка Аля и Эля были последними людьми в этом мире, которым Олеська могла бы добровольно признаться в чём-то подобном. Между ними никогда не существовало особо доверительных отношений, да и любви она к ним давно уже не испытывала. Кроме того, она вообще не была пока ещё готова к каким бы то ни было откровенным признаниям. Но как-то так уж получилось, почти что само собой, и вернуть теперь назад так некстати вырвавшиеся слова было попросту невозможно.
После всей этой сцены Олеська просто физически ощущала мамину обиду на себя, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но у неё была достаточно хорошо развита интуиция, а кроме того, она просто прекрасно знала свою маму, привыкшую за все эти годы осознавать, что у дочери нет и не может быть от неё никаких тайн. И так некстати вырвавшееся у Олеськи признание, наглядно доказывающее, что на самом деле у неё всё-таки есть свои секреты, оскорбило маму до глубины души.
Правда, потом, через несколько дней, после того, как Олеся подробно ей обо всём рассказала, мама смягчилась и всё-таки простила её. Но при этом Олеська так никогда и не избавилась от некоторого смущения, которое продолжала испытывать каждый раз, когда разговор заходил об Ирине Александровне или о самом Невзорове. Мама никогда не сказала о них ни одного плохого слова. Но что-то в её поведении, выражении лица, жестах наглядно доказывало, что она совершенно не в восторге от новых друзей своей дочери и не слишком рада тому, что Олеська с ними общается… И Олеся, прекрасно понимая всё это, всегда чувствовала какую-то собственную уязвимость… Словно мама нащупала у неё больное место и, хотя пока и не нажимала на него, но в любой момент могла бы это сделать. И Олеська смертельно боялась этого…
Хотя, если уж судить объективно, то в данном конкретном случае её мама была как раз не права. Привыкнув с самого раннего детства быть в курсе всех событий, происходящих с её дочерью, она так и не сумела уловить тот момент, когда та из девочки превратилась в девушку. Олеся повзрослела; у неё появились новые впечатления, чувства, эмоции, которые зачастую были слишком личного характера, чтобы с кем-либо ими делиться, - даже если речь шла о любимой маме. Любой человек рано или поздно проходит через это. И подростку, носящему в своём сердце немало тайн, делающих его особенно уязвимым в глазах окружающих, не так-то просто признаться в них даже самому близкому человеку. Так и Олеська, к сожалению, с течением времени стала осознавать, что навязчивое мамино внимание начинает понемногу раздражать её, а не радовать, как раньше.
Но мама, хоть и руководствуясь, возможно, лучшими побуждениями, иногда слишком уж беспардонно вмешивалась в её личную жизнь. Её требования всегда были чересчур категоричными, взгляды на жизнь зачастую слишком сильно отличались от тех, которые проповедовала сама Олеська, и у неё уже тогда, в том возрасте, появилось ощущение, словно она задыхается под тем стеклянным колпаком, который набросила на неё судьба. Временами ей даже небезосновательно казалось, что даже сама её душа ей не принадлежит, потому что мама стремилась руководить каждой её мыслью, каждым словом, каждым ощущением. Она требовала от неё слишком многого и чересчур часто упрекала её за то, что она не соответствует этим её, надо заметить, весьма завышенным требованиям. Олеська даже дышать боялась при маме… потому что всегда оказывалось, что она делает это неправильно и без разрешения… Но и не делать этого было попросту невозможно…
В её мятежной душе ещё с самых ранних лет прочно обосновалось огромное чувство вины перед мамой, - за то, что она уродилась совсем не такой, какой та, несомненно, видела её в своих фантазиях. И каждый своим поступком, каждым жестом, каждым словом Олеська только ещё больше разочаровывала свою маму. И всё сильнее осознавала, насколько она неудачная и дефективная…
При этом Олеська искренне полагала, что мама всегда поддерживает её, что бы с ней ни случилось. И это действительно было так. Но при этом её мама была страшно требовательной и просто болезненно ревнивой. Стоило только Олеське положительно отозваться о ком бы то ни было, мама вслух соглашалась с ней, но тут же находила у приглянувшегося дочери субъекта, - не зависимо от того, был ли это человек, животное или даже всего-навсего растение, - кучу самых разнообразных жутких недостатков. Причём, поначалу в Олеськиных глазах все эти недостатки вовсе даже и не представлялись такими вопиющими, но у мамы была удивительная манера, словно между делом, снова и снова возвращаться к этому вопросу и сосредотачивать на нём своё внимание. Она била и била по больному месту, пока Олеська, наконец, не осознавала до конца всё то, что пыталась донести до неё мама, и не разочаровывалась в предмете своей привязанности. Вот только тогда мама, наконец, успокаивалась и на какое-то время оставляла её в покое… Пока ей не покажется, что на горизонте появился какой-то новый нежелательный неопознанный элемент, который снова отбивает у неё внимание дочери… И она переключалась на него… чтобы избавиться от любого тлетворного влияния раз и навсегда.
Наверное, мама делала всё это не со зла. По крайней мере, Олеське всегда очень хотелось бы верить в это. Скорее всего, она даже и не осознавала тогда истинного смысла своих поступков. Просто её любовь к дочери, - а Олеське всё-таки безумно хотелось думать, что это действительно было любовью, а не чем-то другим, - была слишком собственнической. Она почему-то даже и мысли не могла допустить о том, что у дочери могут быть ещё какие-то другие интересы, кроме тех, которые она сама всецело одобряла и поддерживала. Наверное, подсознательно она просто всегда боялась потерять контроль над ней. И именно поэтому старательно пыталась превратить её в забитое безвольное существо, держащееся за мамочкину юбку и не смеющее самостоятельно даже вздохнуть без разрешения…
Да, вне всякого сомнения, мама руководствовалась благими побуждениями, и Олеська, в конечном итоге, всегда впоследствии соглашалась с ней. Но раньше она была ещё попросту маленькой, и вопросы, по которым у них с мамой возникали такие вот своеобразные прения, были для неё не слишком принципиальными. Сейчас же всё было совершенно иначе. А мама, к сожалению, была просто не в силах этого понять. Ей не нравился Невзоров; её откровенно раздражала его дурацкая, на её взгляд, передача; а уж в Ирине Александровне она изначально увидела нечто странное и не совсем путное, но явно представляющее для неё потенциальную опасность, поскольку эта женщина, вроде как, понимала Олеську и даже смела поддерживать её нелепые чаянья. И мама объявила всем этим нелепостям самую настоящую войну.
Нет, вслух она никогда не говорила ничего плохого ни про самого Невзорова, ни про его чересчур экзальтированною сотрудницу. Но уже в самом её тоне Олеся явно слышала довольно грубую насмешку над ними. И ей было до слёз обидно осознавать это. Ведь Олеська-то искренне полагала, что, даже если мама не может понять её и разделить её убеждения, то она обязана хотя бы воспринимать их, как нечто должное, а не смеяться над ними и уж, тем более, не издеваться. Ведь она наивно и откровенно делилась с ней своими самыми сокровенными переживаниями и в ответ ожидала понимания и поддержки, а получалось, что она только осложняла всем этим себе жизнь ещё больше. Мамины неосторожные высказывания больно ранили её, но она никогда не смела признаться ей в этом; напротив, она изо всех сил пыталась скрывать свои чувства, чтобы она не догадалась о них, - из страха обидеть свою любимую маму. Именно по этой причине Олеська со временем начала всё больше и больше замыкаться в себе. Но мама не желала понимать этого. Она, наверное, искренне полагала, что, как только развеется дурное влияние «этих странных людей», Олеська снова станет прежней, маленькой и послушной. Они опять будут близки так же, как и раньше, и у неё больше не будет никаких секретов от любимой мамочки.
Получался просто какой-то нелепый замкнутый круг. Упорная мама изо всех сил старалась держать под контролем все части жизни своей упрямой рано повзрослевшей дочери, а Олеська, уже почувствовавшая лёгкое дуновение свободы, просто задыхалась под этим ярмом. Но при этом она была воспитана столь сурово, что ни словом, ни жестом не смела даже намекнуть маме на это. И молча терпела, терпела, терпела, - на протяжении многих-многих лет. Она мечтала о свободе; она буквально грезила о ней, и мысли об этом не давали ей спать по ночам, - но она никогда не смела прямо сказать об этом маме из опасения её обидеть. А мама, видимо, интуитивно ощущая подсознательное стремление дочери вырваться на свободу, - то есть, попросту стать взрослой, - всё больше и больше давила на неё и на её и без того развитое чувство вины, постоянно по поводу и без повода заявляя ей, что своим упрямством и непослушанием она причиняет ей боль…
При этом – в общем и целом – внешне их отношения ничуть не изменились и не ухудшились. А Олеська, совершенно искренне считая себя очень плохой, по-прежнему старалась прилагать все усилия для того, чтобы угодить своей маме. Но это, к сожалению, было бы возможно только в случае полной и безоговорочной капитуляции и признания всех своих ошибок. Такое действительно имело место в недалёком прошлом. Но, повзрослев, Олеська уже научилась дорожить своими идеалами и привязанностями и не могла отказаться от них, даже в угоду своей безумно любимой маме…
Это было началом трудного противостояния, не имеющего конца. И, как покажет будущее, ничем хорошим это просто не могло закончиться.