Галина поняла, что что-то не так, когда Павел не сел за стол.
Он всегда садился сразу — приходил на кухню, говорил «доброе утро», наливал кофе, садился. Двадцать лет, каждое утро, как ритуал. Она иногда думала: если бы пропал этот ритуал — она бы заметила раньше, чем что-то другое.
В то утро он вошёл на кухню, остановился у двери и не сел.
Она стояла у плиты — переворачивала сырники, последнюю партию. Сырники были его любимыми — она делала их по маминому рецепту, с ванилью, чуть поджаристые по краям. По воскресеньям всегда.
— Павел, садись, сейчас готово.
Он не ответил.
Она обернулась.
Он стоял у двери с таким лицом, которое она видела у него один раз — когда умерла его мама. Не плакал тогда, просто лицо стало другим. Плотным. Закрытым.
— Галь, — сказал он. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она выключила плиту. Повернулась к нему полностью. Внутри уже что-то знало — то, что всегда знает раньше головы.
— Говори.
— Я ухожу.
Они познакомились в двадцать три.
Общие друзья, общая компания, летний вечер на чьей-то даче. Павел тогда был молчаливым — не замкнутым, просто из тех, кто больше слушает, чем говорит. Галина, наоборот, говорила много — потом смущалась, думала, что сказала лишнего. Он никогда не давал ей смущаться: «Я люблю, когда ты говоришь».
Поженились через два года. Дочка Вика родилась на третий год — сейчас ей семнадцать, через год заканчивает школу. Жили в Екатеринбурге, потом переехали в Москву — из-за его работы. Она перевезла, устроилась, привыкла. Нашла новую работу, новых знакомых, новую жизнь в новом городе. Как умеют женщины — собрала себя в новое место и разложила заново.
Двадцать лет. Сырники по воскресеньям. «Доброе утро». Кофе.
— Ухожу, — повторила она. — К кому?
Он не ответил сразу. Этой паузы было достаточно.
— Давно?
— Полгода, — сказал он.
— Кто она?
— Галь, это не важно...
— Павел. — Голос её был ровным. Сама удивилась. — Кто она?
— Коллега. Ты её не знаешь.
Коллега. Полгода. Пока она делала сырники по воскресеньям.
Она повернулась обратно к плите. Взяла сковородку. Переложила сырники на тарелку — аккуратно, один за другим. Потом поставила тарелку на стол.
— Садись, — сказала она. — Поешь.
— Галь...
— Садись, Павел. Они остынут.
Он сел. Она налила ему кофе. Себе тоже. Села напротив.
Они сидели за столом — как двадцать лет каждое воскресенье — и молчали. Сырники лежали между ними. Он не притрагивался. Она тоже.
— Когда ты решил? — спросила она наконец.
— Я не знаю точно. Это не... я не планировал.
— Никто не планирует, — сказала она.
— Галь, я не хотел тебя обидеть. Ты хорошая. Ты очень хорошая. Просто...
— Просто разлюбил, — сказала она. Не спрашивала — констатировала.
Он молчал. Это тоже был ответ.
Она смотрела на него — на это лицо, которое знала двадцать лет. На морщины у глаз, которых не было, когда они познакомились. На руки, которые держали кофейную кружку — его кружку, синюю, с надписью «Лучший», которую подарила Вика на день рождения три года назад.
— Вика знает?
— Нет. Я хотел сначала сказать тебе.
— Хорошо. Я скажу ей сама.
— Галь, я могу сам...
— Нет. — Она покачала головой. — Я скажу сама. Это моя дочь.
Он кивнул. Взял сырник. Откусил. Жевал молча. Она смотрела и думала: он ест. Сидит за нашим столом, только что сказал, что уходит к другой женщине — и ест сырники, которые я приготовила. И я сижу и смотрю. Что это вообще такое? Что за жизнь?
Потом поняла: это не жизнь. Это её воспитание. Тридцать лет воспитания — накорми, не обидь, сделай так, чтобы всем было хорошо. Даже когда тебе — нет.
Она встала. Взяла свою кружку. Вылила кофе в раковину.
— Павел, — сказала она, стоя спиной к нему. — Когда ты планируешь забрать вещи?
— Я думал... постепенно. Чтобы не травмировать Вику.
— Нет, — сказала она. Повернулась. — Не постепенно. У тебя есть неделя. Потом я сложу остальное в коробки.
Он смотрел на неё — удивлённо, как будто ожидал другого. Слёз, наверное. Или просьб. Или длинного разговора.
— Хорошо, — сказал он тихо.
— Хорошо, — повторила она.
Вика узнала в тот же день.
Пришла на кухню в обед, увидела маму за столом с телефоном — и сразу поняла, что что-то не так. Семнадцать лет, но чувствовала маму безошибочно.
— Мам, что случилось?
Галина отложила телефон. Посмотрела на дочь.
— Сядь, Вик.
Вика села. Галина рассказала — спокойно, коротко, без лишнего. Папа уходит. Не потому что вы плохие. Просто так бывает. Это между нами, не между ним и тобой.
Вика слушала. Потом спросила:
— Ты плакала?
— Нет.
— Почему?
Галина подумала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное, ещё не дошло.
Вика встала, подошла, обняла маму сзади — крепко, по-детски, хотя уже давно не ребёнок. Галина накрыла её руки своими.
— Мам, ты как?
— Не знаю пока, — сказала Галина. — Спрошу себя попозже.
Вика засмеялась — тихо, сквозь слёзы, которые Галина почувствовала на своём плече.
— Ты странная, мам.
— Знаю.
Плакала она ночью.
Не громко — тихо, в подушку, чтобы Вика не слышала. Не от боли даже — от усталости. Двадцать лет — это много. Это завтраки, и болезни, и переезды, и «всё будет хорошо», и сырники по воскресеньям. Это очень много всего, что теперь нужно было переосмыслить.
Она думала: где я ошиблась? Что надо было сделать иначе? Говорить больше? Меньше? Быть другой?
Потом остановила себя.
Нет. Это не её ошибка. Она любила. Честно, полностью, как умела. Если человек разлюбил — это его история, не её вина. Она не могла заставить его любить. Никто не может.
Под утро она задремала.
Павел забрал вещи через пять дней. Приезжал дважды, оба раза когда Вики не было дома — Галина так попросила. Он выносил коробки молча, она сидела на кухне с книгой и делала вид, что читает.
В последний раз, уже у двери, он остановился.
— Галь. Прости.
Она подняла глаза от книги.
— За что именно?
Он не ответил. Не знал, наверное.
— Я не держу зла, Павел, — сказала она. — Но прощения просить не нужно. Просто живи хорошо. Ради Вики — хотя бы.
Дверь закрылась.
Она встала. Прошла на кухню. На столе стояла его синяя кружка — «Лучший». Он забыл. Или оставил специально.
Она взяла кружку. Подержала. Потом поставила в шкаф.
Выбрасывать не стала. Не из-за него. Просто Вика дарила.
Первое воскресенье без него было странным.
Она встала, пришла на кухню, поставила кофе. Потом остановилась у плиты и подумала: делать сырники?
Сделала.
Позвала Вику.
