ЮРИСТ 60

Николай Степанович сидел за своим массивным дубовым столом, который за тридцать лет службы привык к нему больше, чем законная супруга. Ему было шестьдесят. Это был тот возраст, когда у человека в суставах скапливаются соли, а в душе — тяжелые, как неразрезанные тома судебных кодексов, воспоминания.

За окном шел мелкий, докучливый дождь, превращавший московскую улицу в серое полотно. Николай Степанович смотрел, как капля ползет по стеклу, и думал о том, что жизнь удивительно похожа на гражданский процесс: много шума, бесконечные откладывания по пустякам, а в финале — решение, которое никого не делает счастливым.

Визит просителя

В дверь робко постучали. Вошел господин в поношенном пальто, с лицом, выражавшим ту крайнюю степень заискивания, которая обычно предшествует просьбе о займе или о ведении безнадежного дела о наследстве.

— Николай Степанович, благодетель... — начал гость, комкая в руках картуз. — Матушка скончались, а кузен-то, ирод, флигель переписал...

Юрист вздохнул. Он знал эту историю заранее. Он знал её еще до того, как этот господин родился. В сейфе у Николая Степановича лежали сотни таких «флигелей», «расписок» и «незаслуженных обид».

«Боже мой, — подумал он, — как скучно людям быть честными. Если бы все говорили правду, я бы умер с голода, но зато какая бы наступила тишина».

Суть дела

Николай Степанович поправил пенсне, которое вечно сползало на кончик носа, и заговорил своим привычным, сухим, как старый пергамент, голосом:

· Во-первых, голубчик, сроки давности вышли.

· Во-вторых, у вашего кузена связей в палате больше, чем у вас пуговиц на жилете.

· И в-третьих, зачем вам этот флигель? Вы же в нем только тосковать будете.

Гость замер. Он ждал латыни, ссылок на уложения и параграфы, а услышал о тоске. В этом и заключалась трагедия Николая Степановича: он перестал видеть в людях истцов и ответчиков, а видел только усталых, запутавшихся существ.

Вечерний финал

Когда проситель ушел, оставив в кабинете запах мокрой шерсти и дешевого табака, Николай Степанович подошел к окну. Внизу, в свете газового фонаря, проехала пролетка.

Ему вдруг вспомнилось, как в двадцать пять лет он верил, что Слово и Закон могут исправить мир. Теперь он знал, что закон — это лишь забор, который люди строят, чтобы не видеть хаоса в собственных сердцах.

— А впрочем... — прошептал он сам себе, — завтра придет вдова Попова. У неё дело о корове. Там хотя бы всё ясно. Корова — это реальность. А справедливость... справедливость — это для студентов.

Он выключил лампу. Кабинет погрузился в мягкий сумрак, в котором не было ни правых, ни виноватых — только старая мебель и тиканье часов, отсчитывающих время до следующего бессмысленного заседания.