20 апреля в театре имени Ермоловой состоялся концерт Олега Погудина «Вертинский».
Дата концерта пришлась на неделю празднования столетия театра, по случаю чего фойе было украшено старыми фото и выставкой «Игра жестов», вдохновленной работами художников русского авангарда.
И было бы очень соблазнительно написать, что в фойе театра была создана реальность, чуждая Александру Вертинскому, а в зале, за закрытыми дверями, Олег Погудин и Олег Вайнштейн воссоздавали его хрупкий мир. Мир, в который он бежал от Теревсатов, драмбалетов и комиссий по пляске.
Но это не совсем так.
Вертинский не только любил и понимал чужую поэзию (о чем вспоминал, например, Александр Галич), но ценил современную ему живопись и скульптуру. В юности он был знаком с Малевичем, позднее дружил с Александром Осьмеркиным.
У Осьмеркина училась жена артиста, вполне профессионально писавшая натюрморты в духе Головина и Сомова.
И милые деревянные фигурки в фойе театра никак не диссонировали с тем, что происходило на сцене, а скорее заставляли задуматься о том, что за Серебряным веком пришел не Бронзовый и не Железный. Пришел Век-волкодав, который смёл и их, и их творцов.
Однако эта дата, изначальная театральность события, гений места позволили взглянуть на Вертинского по-другому.
То, что делал Александр Николаевич на сцене, было так же авангардно.
Не зря же он, вспоминая о своей молодости пишет: «Было время - горячее, страшное, темное. Время Маяковских, Велимиров Хлебниковых, Бурлюков, Крученых …». Обратите внимание на имена – новаторы, ниспровергатели, скандалисты!
Вполне возможно, что Александра Николаевича просто тянуло к таким ярким и эпатажным людям: агитаторам, горланам, главарям. Его собственный голос был негромок (и далеко не всем нравился).
Но часто сказанное негромко становится слышнее и важнее, чем крик и барабанная дробь.
«Меня всегда интересовала личность артиста в контексте эпохи переломной и трагической, где человек, может быть, впервые за всю историю подвергся такому страшному обрушению привычек, традиций, устоев, идеалов, что его личный выбор добра, милости, красоты и правды чаще всего становился подвигом.
В случае с Вертинским это - подвиг поэта и художника, словом, мелодией, жестом, то есть художественными средствами противостоящего "веку-волкодаву"», - говорит Олег Погудин.
Кроме того Вертинский, как мы можем теперь смело утверждать, стал еще и новатором сцены, принеся туда театральность изложения своих ариеток, новых героев, новые темы и образы.
Олег Погудин не играет роль Вертинского (роль Вертинского играет Данил Можаев в поставленном им спектакле «Вертинский. Возвращение»)
Я бы сказала, что Погудин вообще не играет.
Для него судьбы его героев или авторов исполняемых произведений никогда не бывают поводом для самолюбования и самопрезентации. Он – летописец и проводник по эпохе и судьбе. Но летописец и проводник сострадающий, плачущий вместе с плачущими и смеющийся вместе со смеющимися. И, наверное, в этом и сущностное отличие его исполнения от трактовок песен Вертинского другими артистами, и то, что неизменно привлекает на его концерты зрителей.
Но вернемся к 1926 году.
Где граница «Серебряного века и есть ли границы у метафор? Видимо все же есть. Гибель Гумилева и смерть Блока в августе 1921 года поставили точку в череде стихов, романсов, спектаклей, маскарадов и масок.
Но была еще яркая, маскарадная театральная, экзотическая (и для русского человека по этим причинам - серебряновековая) «Принцесса Турандот» Пуччини, премьера которой состоялась сто лет назад - 25 апреля 1926 года.
И был романс «Дорогой длинною», записанный Александром Вертинским тоже век назад, в 1926 году.
Вертинский сильно переделал текст Константина Подревского и именно благодаря ему там появились «серебряные руки».
Взмах серебряных рук в тройке, улетевшей навсегда, - как привет нам из вечности. Привет, поддержка и передача эстафеты другим «бродягам и артистам», потому что «есть музыка над нами».