Ночью 26 апреля 1986 года небо над Чернобыльской АЭС близ Припяти осветила яркая вспышка пламени — в воздух взлетели десятки тысяч тонн радиоактивных частиц реактора. В результате многие километры вокруг превратились в непригодную для жизни территорию.
В ликвидации последствий катастрофы участвовали и армавирцы. Среди них — солдат срочной службы Андрей Петров.
- Давайте вернёмся на 40 лет назад. В каком возрасте и при каких обстоятельствах Вы оказались в эпицентре событий, связанных с чернобыльской катастрофой?
- Я попал туда на второй день после взрыва, 27 апреля 1986 года. В тот момент я проходил срочную службу в Киеве. Нас подняли по тревоге, и уже к утру следующего дня мы были на месте. Стоит уточнить, что непосредственно в Чернобыле я не был — наша задача заключалась в патрулировании города Припяти, который расположен примерно в трёх километрах от станции. Мы действовали совместно с милицией, чтобы предотвратить возможные случаи мародёрства в брошенном городе.
- Какая была Ваша первая реакция? Как Вам сообщили о необходимости срочного выезда?
- Нам, солдатам‑срочникам, ничего конкретно не сообщали. Была объявлена тревога: подъём, отбой, снова подъём — обычная армейская процедура в экстренной ситуации. Потом нас погрузили и повезли. Ехали ночью, а рано утром прибыли в расположение, где‑то в лесу, за пределами тридцатикилометровой зоны. Там разбили лагерь. Оттуда нас уже группами вывозили непосредственно в Припять для несения патрульной службы. Дежурство длилось по два часа.
Очень яркое воспоминание: перед выездом в Припять нас выстраивали в шеренгу, вдоль которой проходил врач с трёхлитровым баллоном под мышкой и давал нам по ложке какой‑то странной жидкости. Она была очень неприятной на вкус, обжигала горло так, будто туда залили раскалённый металл. Как оказалось позже, это был раствор вина с йодом. Врач давал нам его, чтобы минимизировать воздействие радиации на щитовидную железу. Сейчас я понимаю, что должен сказать ему огромное спасибо — это действительно помогало. Хотя в момент, когда странная жидкость попадала в горло, ощущения были не из приятных.
- Была ли проведена какая‑либо специальная подготовка или экипировка перед тем, как Вас отправили в зону?
- По дороге нам выдали комплекты химической защиты, которые мы и надели. Однако непосредственно во время патрулирования мы ходили в обычной военной форме, только в респираторах. После каждого двухчасового дежурства нас вывозили в чистое поле. Там мы полностью раздевались — стояли голые, было холодно. Развёрнутая полевая баня обрабатывала нас специальными растворами. Всю одежду, в которой мы были в городе, отправляли на утилизацию, а нам выдавали новую, чистую. И так — каждый день.
Перед походом в патруль нам выдавали таблетки от радиации. Они были у каждого солдата в специальных коробочках. Пить их следовало обязательно — за этим следили.
После нескольких дней патрулирования наша задача изменилась. Я служил в сапёрном взводе внутренних войск, и нашу группу оставили для строительных работ. Мы участвовали в возведении тридцатикилометрового заграждения, перегораживали реку Припять сетями — это были меры по локализации распространения радиоактивных частиц.
- Что Вы увидели, впервые войдя в город? Известно, что эвакуация проводилась в крайней спешке.
- Картина была сюрреалистичная. Абсолютно пустой город. Ни души. Ни собак, ни кошек — полная, гробовая тишина. Люди бросали всё: в квартирах оставались все вещи, документы, посуда на столах. Создавалось впечатление, что жизнь здесь остановилась в одно мгновение.
Во время одного из патрулей наши ребята даже обнаружили в квартире брошенную парализованную бабушку. Её родные уехали, оставив её одну. Это, конечно, особый случай, который врезался в память.
- Вас как‑то информировали об уровне радиации? Ощущали ли вы её физически?
- Физически радиацию невозможно ощутить — она невидима и неосязаема. Нам говорили о существовании некой предельно допустимой дозы облучения. Каждому выдали индивидуальные карманные дозиметры. Они были простыми и, как мне сейчас кажется, часто сбоили — вряд ли по ним можно было достоверно оценивать уровень угрозы. Персональных накопителей дозы у нас не было. Мы замеряли общий фон, данные записывали в специальную выданную карточку учёта.
- Можете рассказать об этом подробнее?
- Да, конечно. После короткого периода, когда мы занимались патрулированием, нас перебросили в другое место, где мы строили заграждения. После этого я работал за тридцатикилометровой зоной, в должности начальника передвижной электростанции обслуживали палаточный городок, где жили ликвидаторы, обеспечивая их электроэнергией и освещением.
- Во время патрулирования Вы могли заметить какие‑либо явные признаки заражения территории? Читала, что одним из таких признаков были рыжие деревья.
- Нет, ничего подобного я не заметил. Это, на мой взгляд, ерунда. Визуально картина была просто жуткая — пустой город. Мы не видели ни животных, ни птиц, ни даже домашних любимцев. Как будто жизнь остановилась. Возможно, они чувствовали опасность и ушли. Это было очень странно и тревожно.
Конечно, ситуация страшная. Много жизней унесла авария — сотни, тысячи. Невозможно приуменьшить её масштаб. Люди лишились всего: домов, работы, здоровья, близких. Всё забрал уже совсем не мирный атом.
- Чем Вы занимались после того, как покинули Припять? Сколько времени провели в зоне?
- Я находился там с 27 апреля 1986 года по октябрь. В этом промежутке только на одну или две недели выезжали в полк в Киев, а затем возвращались обратно. Моя служба в Чернобыле продолжалась достаточно долго, и, конечно, это оставило след.
- Как Вы ощущаете последствия катастрофы сейчас? Они как‑то отразились на вашем здоровье?
- Да, последствия ощущаются. Они начали проявляться сразу после того, как я вернулся. Ветер разносил радиоактивные частицы, и даже в тех местах, где, казалось бы, всё в порядке, чувствовалось воздействие. Я помню, как сильно пострадали Украина, Россия и даже Белоруссия. Последствия катастрофы не обошли стороной ни меня, ни моих товарищей.