Расстрелянный эшелон
Эвакуация. Степь убегала вдаль. Все выше поднималось солнце. Плакала Оксана, сидевшая рядом со мной в телеге на узлах: забыли второпях взять ее куклу с фарфоровой головкой. Где-то раздался взрыв, и к небу поднялось черное облако. Лошадь присела, заржала, рванула. Телега съехала в придорожную канаву, отлетела оглобля. Лошадь, храпела, косила обезумевшими глазами, рвалась из постромок, тащила возницу Степана и телегу за собой. Он пропахал пятками борозды в мягкой как пудра, горячей земле, но вожжи не выпустил. Оглоблю приладили, телегу вызволили из канавы. Чтобы помочь лошадям, воспитательницы шли за возами и подталкивали их. Во рту было как в духовке. И когда от солнца, кажется, начало плавиться все вокруг, я потерял сознание. Очнулся оттого, что мне было хорошо. Пить не хотелось, и ничего не болело. Цвета молочного киселя шары-люстры, массивные, полушаровые белые ночные горшки у каждой кровати, белоснежное белье, занавески, слегка колышущиеся от легкого ветерка, пальмы в деревянных кадках, высокие окна, много света. Дети, взрослые в белых халатах.
Однажды, в полдень, вначале по одному, а потом гурьбой, дети устремились к приоткрытой двери. По улице, лошади тянули телеги, на которых сидели, свесив ноги в белесых обмотках, военные в выгоревшей, пропитанной пылью форме.
- Немцы!
- Наши!
- А чего у них лица черные!
- Да от солнца.
- Наши отступают…
И тут, будто по чьей-то команде, все заметались, стали спешно собирать вещи, связывать узлы.
Расстрел. В поезде я никогда раньше не ездил. В нашем вагоне - детсадовские, старики, женщины с грудными детьми. Напротив нас сидела старушка в черном салопчике, с морщинистым лицом, добро выглядывавшем из желтого с алыми мальвами платка. Она говорила, что оставила хату, все имущество, взяла с собой только рушник с поляницей и салом. Она сама не знала, куда едет, но только подальше от фронта.
- Больше всего деток жалко. Чем они перед ними провинились? А чего вы их не кормите?
-Наше имущество в последнем вагоне было — прямым попаданием на воздух все взлетело, - ответила одна из воспитательниц.
Старушка тут же развязала белоснежный, аккуратно завязанный рушник, стала раздавать ломтики хлеба с салом.
- А как же, вы, сами?
- Я старая, много ли мне надо. Вот немцев прогонят, вернусь до хаты, буду дочь и сына с фронта ждать.
Всех мучила жажда. Матери совали груди грудничкам и в отчаянии смотрели, как они не могут утолить жажду. Поезд, несмотря на смертельную опасность, вынужден был остановиться в раскаленной степи: закончилась вода в паровозном котле. Говорили, что нашли неподалеку овечий колодец, заправят водой котел паровоза, а если останется, то дадут и людям напиться. Воды хватило на половину котла. Мужчину на веревках спустили на дно. Он зачерпывал в спускаемую ему посуду вначале глинистую воду, а когда и ее не стало, — холодную колодезную глину, полоски которой матери прикладывали к губам грудничков, чтобы не плакали.
Неожиданно налетели серые с черными крестами самолеты. С неба, со всех сторон застрекотало. Один из них понесся прямо на меня и незнакомого, высокого, тощего мужчину, державшего меня за руку. Я испугался, что самолет днищем заденет мою голову.
- А дядя летчик не разобьется?
- Буль, буль, буль — мелодично пропели слева от меня строчки султанчиков из земляной пудры. На меня упал мой спутник. К нам кто-то подбежал. Перевернул на спину моего спасителя.
- Убит! — Подхватил меня на руки и бегом к вагонам.
Состав уже тронулся. За нашим вагоном, по насыпи изо всех сил бежал мужчина в выцветшей голубой майке. В тамбуре его жена, прижимая грудничка к груди, отчаянно кричала. Мужчине протягивали руки. Пальцами он коснулся их. Состав рванул и резко стал набирать скорость. Мужчина отчаянно пытался не отстать, изо рта у него пошла пузырями розовая пена, но поезд неумолимо уносился вдаль. Женщина рыдала, сотрясаясь всем телом. За окнами вагонов осталась белесая степь, усеянная как грачами — убитыми. Состав то останавливался, то снова бросался вперед. Оставшиеся без хозяев чемоданы носились по вагону в такт рывкам и остановкам состава.
- Слева бомба! Теперь справа! — выкрикивал мужчина, выглядывавший в окно. — Мимо, гад!
Когда тот же голос прокричал: «Молодец, машинист! Ушли!», — один из мужчин поднял меня с пола и усадил на пустую скамью, где еще недавно сидели дети, воспитательницы, старушка. На противоположной лавке, где сидела старушка, был ряд глубоких, местами с ладонь, выщербин.
- А где бабушка?
- Спит. Вон там. На верхней полке.
Мужчина взобрался наверх и накинул на ее застывшее тело черное покрывало. Воспитательниц, детей уже не было.
- Наш вагон стал последним, — сказал один из двоих мужчин, с которыми я был в вагоне.
Полет в туннеле. Мне показалось непривычным, когда разместились в большом доме, стал спать на кровати, выполнять распорядок дня, такой же, что и в детском саду. Как-то сообщили: «Приехали артисты!». Принимали их с восторгом. Один из них показал набор деревянных брусков и сказал, что прямо у всех на глазах сделает из них стул. Быстро мелькали бруски - и вдруг, действительно, у него в руках появился детский стульчик.
- Кто хочет проверить?
Никто не решался.
- А ты? — наклонился он ко мне.
- Хочу, — счастливо прошептал я.
Детям раздали по миниатюрному кульку сушеных вишен, и артисты, попрощавшись, уехали. Но и после их отъезда в доме царило праздничное настроение. Взяли с благоговением по одной кисло-сладкой вишенке и сосали с выражением безмерного счастья на лице. Легли спать с кульками под подушками. Странно было слышать вскрики и плач, начавшие раздаваться то тут, то там. Между койками сновал парень и вытаскивал кульки из - под подушек. Молниеносно вынул и мой кулек. В палате, уставленной десятками коек, была лишь уставшая пожилая няня, которая дремала, облокотившись на тумбочку. Она закричала: «Ну-ка спать!».
Снова поезд, вагон, неумолчный перестук колес. В таком комфорте я никогда не ездил: белоснежные постели, занавески, салфетки. Нас сопровождали комсомольцы — веселые, ласковые парни и девчата, в любую минуту готовые прийти нам на помощь. Снова рывки вперед и такие же неожиданные остановки. Сколько их было! Одна особенно затянулась. За окнами вагона была уже зима, и лес под снегом был очень красивым. Говорили, что на эту железнодорожную ветку загнали состав, потому что основной путь отдали воинским эшелонам. Наступил день, когда есть стало нечего. В лес отправили поисковую группу. Она вернулась с собранными в лесу яблочками-дичками. Нам их растирали вместе с хвоей в кашицу и ею кормили. Боль в желудке на некоторое время исчезала, но потом с еще большей силой возникала. От кислоты, горечи сводило скулы, жгло желудок. Когда мне стало невмоготу от боли в желудке, один из юношей посадил меня к себе на колени и стал рассказывать, как живет за окном лес, о деревьях, птицах. Из другого конца вагона к моему комсомольцу подошла девушка и сказала: «Не могу больше на все это смотреть. Они меня не слушают и плачут». Слезы катились по ее ввалившимся щекам. Я не мог понять, кто же мог обидеть девушку, и почему мой комсомолец не может ее защитить?
Яблочно-хвойная кашица уже не спасала. Вначале дети кричали от боли в желудке, а потом смолкали. Несколько комсомольцев куда-то ушли, кому-то рассказали о составе с детьми, стоянка окончилась. Поезд пришел в движение, грохотал по рельсам, окутываясь клубами пара, сверкая искрами, уносившимися встречным ветром вдоль состава. Я был без сознания, летел все быстрее в темном туннеле, вслед за светлым, неумолимо удалявшемся от меня, уменьшавшимся кругом света. И когда он, казалось, готов был уже исчезнуть, я открыл глаза. Увидел мужчин в белых шапочках и халатах. Один из них, высокий, со шприцем в руках, глядел на меня через золотое пенсне. Они улыбнулись, встретившись с моим взглядом.
- Ай, да молодец! Ты нас видишь? Можешь сказать, видишь ли ты нас?
Я их видел, но не было сил сказать это.
- Ничего, мы с тобой еще поговорим. — И со словами: «Ну, этот уже вне опасности», — они отошли от меня.
На пол садиться нельзя. Нас семеро, мальчиков и девочек. Закутанные, кто во что, мы стояли на глиняном, в каких-то ямах, полу, в избе, перекошенный потолок которой чуть не касался моей макушки. Три четверти единственного окна были заткнуты комами из пожелтевших газет. Одна четверть состояла из склеенных осколков стекла. С нами были две воспитательницы. Одна, распухшая, уже не могла стоять и полусидела-полулежала на единственной табуретке за единственным маленьким столом, положив голову на вытянутые руки. Другая — худая-худая, как живые мощи.
- Покажи им наши документы. Местные власти обязаны нам оказывать содействие. Скажи, что у нас нет ни вещей, ни еды, все пропало под бомбежками. Пусть хоть детям дадут что-нибудь поесть. — Распухшая отдала какие-то бумаги худой, и та молча вышла.
Мне тяжело было стоять в большом, не по возрасту, пальто, плотно прихваченном темно-коричневым, в разнокалиберных дырах, вязаном шерстяном платке. Молчали. Изо ртов шел пар.
- Дети, я больна. Если со мною что случится, не пугайтесь. Скоро вернется воспитательница. Только не садитесь на пол — замерзнете. Помогайте друг другу и стойте.
Беззвучно, как тень, вернулась худая и молча стала в дверном проеме. Пухлая с трудом приподняла голову.
- Ты? Что так долго ходила? Дети еле стоят.
- Всех обошла. Ни у кого ничего нет. Только одни дали. Вот. — И она медленно, вначале из нескольких слоев газетной бумаги, потом из темно-серой промасленной тряпицы достала окаменевший на морозе, в крупных серых кубиках соли сало размером с детскую ладошку. Тут я потерял сознание.
Так я вернулся с фронта. Когда открыл глаза, окружающее показалось мне знакомым. Большая палата. Ряды белых кроваток. Но дети и взрослые — новые. В дистрофических язвах лежал в кроватке. Первое время перед собой видел только свои выпиравшие из провалившейся кожи ребра. Наступил день, когда я с помощью медсестры и врача смог приподняться. Меня учили вставать, передвигаться, держась за металлические решетчатые перила кроватки. Однажды пришли какие-то тети и дяди. Они подходили к детям, ласково говорили с ними, и забирали их с собой. Оставшимся медсестры объясняли, что тех девочек и мальчиков нашли потерявшие их мамы и папы.
Рядом с моей кроваткой стояла кроватка белокурой девочки с голубыми глазами. Она была похожа на Оксану, с которой мы сидели на узлах в телеге. Почувствовал себя страшно одиноким среди многих опустевших коек, когда к ней подошли мама и папа и забрали ее с собой. Однажды врач и медсестра сообщили, что пришли мои родители. Я остолбенел от нахлынувшей на меня волны счастья. Родители сказали, чтобы я подождал их, пока они вернуться после оформления документов. Я то садился в кроватке, то вскакивал и все всматривался в строну двери, в которую вышли родители. Ко мне подошли еще мужчина и женщина и сказали, что они мои родители и возьмут меня с собой.
- Не пойду!
- Почему же? Ведь мы твои мама и папа.
- У меня есть мои мама и папа!
Женщина с мужчиной смущенно переглянулись, но попытались подойти ко мне, приласкать. Я отпрянул от них в дальний угол кроватки, заплакал. Из проема двери выглядывали встревоженные лица медработников. Слышалось: «Не хочет идти. Родителей помнит».
Вдруг люди в дверях расступились, уступая кому-то дорогу.
- Вот мои мама и папа!
Мне принесли одежду. Я спешил, боялся, что ко мне опять подойдут не мои мама и папа, не попадал руками в рукава. Маму куда-то позвали. Отец взял меня на руки, дал большое красное яблоко, обнял, поцеловал: «Ну, что же ты? Ешь! Попробуй, какое вкусное!».
Еще долго дома боялся, когда меня укладывали спать. Во сне возникали расстрелы, взрывы, пламя, лижущее остатки станционных зданий, лежащие на боку паровозы с бешено вращающимися колесами, истошно ревущими сиренами, забитые воинскими эшелонами железнодорожные пути, крики: «Смотри под трупами, там могут быть живые! Скорее к эшелону!». Слышу голоса людей. Хочу крикнуть, что я живой, и не могу — грудь сдавили убитые, задыхаюсь, нечем дышать. В смертельном ужасе пытаюсь выбраться к живым, с истошным криком отчаяния вскакиваю с постели. И каждый раз попадал в объятия мамы: «Сынок! Мама и папа с тобой!».
Так я вернулся с фронта.
Леонид Баринов