Наташа резала колбасу тонкими, почти прозрачными ломтиками — так, как любила свекровь. Руки у неё слегка дрожали. Она ждала мужа Бориса, который уже час как должен был вернуться из гаража, но вместо него на пороге, словно чёртик из табакерки, возникла Лариса Александровна.
— С днём рождения, Наташа! — пропела свекровь с такой интонацией, будто поздравляла не с праздником, а с началом войны.
За её спиной маячила Даша, младшая сестра Бориса. Два сапога пара. Обе в шуршащих блузках с люрексом, обе с одинаково поджатыми губами, на которых застыло выражение врожденного превосходства. В руках у Даши покоилась коробка дешёвых конфет — явно из тех, что завалялись в серванте ещё с прошлого года.
— Проходите, — выдавила Наташа, отступая вглубь прихожей. — А Боря вот-вот...
— Ох, знаем мы это «вот-вот», — перебила Лариса Александровна, уже вплывая в комнату. — Опять, поди, «подшипники» свои крутит, пока жена стол накрывает. Бедный мальчик, так устаёт.
Наташа стиснула зубы. «Бедный мальчик» работал охранником в НИИ и больше всего уставал от пива с друзьями, но промолчала. Сегодня её день. Её тридцать пятый день рождения. Она хотела тишины и комплиментов своему фирменному салату, а не этой проверки боем.
В углу уже сидел дядя Ваня, старший брат свекрови. Он явился за час до всех, потому что «перепутал время», от него уже за версту разило перегаром. Сейчас он с преувеличенным интересом изучал этикетку на бутылке коньяка, которую Наташа неосмотрительно поставила на стол.
— Хороший коньячишко, — прошамкал дядя Ваня, ни к кому конкретно не обращаясь. — Армянский?
— Российский, дядь Вань.
— Тоже сойдёт, — и его рука сама потянулась к бутылке.
Когда наконец пришёл Боря — пропахший бензином, с виноватой улыбкой и ромашкой, сорванной у подъезда, — атмосфера уже была наэлектризована до предела. Даша наигранно восхищалась потолками.
- Наташа, и как ты только побелку навела, у тебя же аллергия на пыль?!
А Лариса Александровна брезгливо трогала вилки, проверяя, нет ли между зубьями засохшей еды.
— Ну, с днём варенья! — гаркнул дядя Ваня, уже разливший себе полстакана без тоста.
Выпили. Застучали вилки. Разговор, словно старая телега, запрыгал по ухабам: погода, здоровье, чужие свадьбы. Наташа немного расслабилась. Боря под столом сжал её колено, мол, всё хорошо, терпи. Она терпела.
А потом Лариса Александровна, опрокинув уже пятую рюмку, обвела стол мутным взглядом. Её кадыковатое горло дёрнулось.
— Наташа, — голос прозвучал громко, перекрывая дребезжание телевизора. — А стол-то... могла бы накрыть и получше.
Нож, которым Даша намазывала масло, замер на полпути. В комнате повисла звенящая, как натянутая струна, тишина.
— Простите? — тихо переспросила Наташа, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Ну а что я такого сказала? — Лариса Александровна картинно развела руками. — Я же не в упрёк, я по-родственному. У людей вон и осетрина бывает, и нарезка фигурная. А тут колбаска «Ветчинная»... Стыдоба. Соседи-то что подумают? Что у Бореньки жена — руки не из того места. Да и салаты у тебя... оливье какое-то жидкое. Видно, экономишь на майонезе.
— Мама! — попытался вмешаться Боря, но его голос тут же потонул в ехидном смешке Даши.
— Да ладно, мам, — пропела золовка, макая хлеб в селёдочное масло. — Человек старался, как умел. Не всем же быть кулинарными гениями. Спасибо и на этом. Правда, вот мясо суховато, надо было в духовке с водичкой подержать...
Внутри у Натальи что-то оборвалось. Не тетива — канат. Тот самый, который держал все обиды за десять лет брака.
— А ну, пошли вон, — сказала она севшим голосом. — Обе.
— Что?! — взвизгнула свекровь, багровея. — Ты кому это говоришь, ведьма? Борька, ты слышишь? Она меня, мать твою, выгоняет! Из квартиры, которую мы вам помогали покупать! Я тебе говорила: не женись на лимитчице. Говорила? Говорила! Ей счастье привалило — за московского выскочить, а она нас же и гонит!
— Лимитчица?! — взревела Наташа. — Да я на двух работах горбатилась, пока ваш «московский» на диване лежал!
— Ах ты стерва!
Лариса Александровна вскочила, схватила со стола тарелку с заливным. Язык, дрожа, сполз на белую скатерть. Даша тоже поднялась, с грохотом уронив стул.
— Ты, мать, не трогай её, — неожиданно встрял дядя Ваня из своего угла, облизывая ложку. — Хороший стол. Уважительный. А ты, Ларка, всегда наглой была.
Но его никто не слушал. Лариса Александровна, размахивая тарелкой, двинулась на невестку.
— Я тебя сейчас научу старших уважать!
И тут Наташу прорвало. Она метнулась к серванту, где стояли припасённые на десерт бутылки. Пальцы сомкнулись на холодном горлышке «Бордо» 1997 года. Дорогущее, коллекционное вино, которое подарил начальник. Она швырнула его, не целясь, просто вкладывая в бросок всю свою ненависть.
Бутылка, кувыркаясь и играя бордовыми гранями, описала дугу и, словно в замедленной съёмке, полетела прямо в раззявленный рот Даши. Но в воздухе её перехватила крепкая мужская рука.
— Тэк-с! — пробасил участковый Сергей Петрович, возникший на пороге словно из ниоткуда.
Он аккуратно поставил бутылку на тумбочку в прихожей и снял фуражку. Даша с матерью, охнув, шарахнулись к двери. Соседи, которым надоело слушать ор, видимо, вызвали наряд.
— Граждане, что за военные действия? — участковый прошёл в комнату, поскрипывая портупеей. — Соседи жалуются. Говорят, стрельба?
— Никак нет, товарищ милиционер, — заюлила Лариса Александровна, моментально превратившись из фурии в саму невинность. — Мы тут... убираться помогали. Уже уходим.
— Угу, — мрачно кивнул участковый, глядя на залитую заливным скатерть и трясущуюся Наташу. Затем его взгляд упал на бутылку «Бордо» на тумбочке. Он оценивающе хмыкнул. — А вот это, я погляжу, вещдок.
— Да забирай, начальник, — быстро сказал дядя Ваня, выползая из-под стола с бутербродом в руке и бутылкой коньяка в другой. — Это тебе. За моральный ущерб. Оперативная работа, сам понимаешь, тяжёлая.
Сергей Петрович взял бутылку, взвесил в руке, посмотрел на свет. И убрал в планшетку. Сделал вид, что абсолютно ничего не увидел. Ни пьяного дядю Ваню, ни разгромленную гостиную.
— Значит так, — он повернулся к застывшей в проходе Наташе, в руке у которой уже была вторая бутылка «Бордо». — Наталья... Я бы вас попросил не усугублять. Метание снарядов в родственников Уголовным кодексом не регламентируется, но... не усугубляйте. У вас праздник всё-таки.
Наташа стояла, прижимая к груди бутылку, готовая к следующему броску. Губы её были сжаты в тонкую белую нитку.
Участковый вышел на лестничную площадку, где стояла ошарашенная и дрожащая родня.
— А вас, — он строго посмотрел на Ларису Александровну, поправляющую съехавший парик, — я бы попросил уйти. И не возвращаться сегодня. А то ведь и до пятнадцати суток недалеко за нарушение тишины.
— Да мы уходим, уходим! — затараторила Даша, таща мать за рукав.
— Боренька! — заголосила напоследок свекровь. — Ты видишь, до чего меня довели?!
Дверь за ними захлопнулась. В квартире стало подозрительно тихо. Слышно было только, как на кухне капает вода из крана, да дядя Ваня чавкает уже третьим бутербродом с красной икрой, сидя на полу, прислонившись спиной к ножке стола. Одной рукой он держал бутерброд, другой — прижимал к сердцу початую бутылку коньяка.
— Всё нормально, Наташка, — пробормотал он, кроша хлебом на грудь. — Ушла твоя ведьма. А ты молодец. С характером. Люблю таких.
Наташа медленно опустила бутылку на стол. Её колотило. Она перевела взгляд на Борю, который всё это время стоял, вжав голову в плечи, в дверном проёме спальни, не сделав ни шагу на защиту жены.
Он смотрел не в глаза супруге, а на дядю Ваню, который, сыто икнув, прикончил последний бутерброд и вытер руку о штанину.
Боря прокашлялся и, избегая взгляда Наташи, обратился к алкашу под столом:
— Ну что, дядь Вань, поел? Выпил?
— Угу, — кивнул тот, довольно поглаживая живот.
— Ну, тогда собирайся. А то поздно уже, — Боря снял с вешалки куртку дяди Вани и протянул ему руку. — Пойдём, я тебя до метро провожу.
Он так и не решился посмотреть на жену, стоявшую посреди руин своего дня рождения, с подсохшим оливье на щеке и багровыми пятнами гнева на шее. Он просто прошёл мимо, помогая дяде Ване застегнуть ботинки, словно это и было его главной миссией в этой жизни. Миссией, которая провалилась с треском, похлеще, чем не разбитая о дверь бутылка вина.