Пилот еще бормотал что-то бодрое про то, куда мы летим, а все уже завыло и затряслось, помчалось по ухабам, оторвалось от земли и сразу накренилось на бок.
Это всегда самые страшные полчаса, к ним невозможно быть готовой, если бы только пилот не замолкал, если бы он продолжал говорить неважно что, в этот раз голос у пилота был молодой, и я какое-то время представляла себе этого паренька за штурвалом, как он буднично переключает там свои кнопки, если бы он говорил дальше, я держалась бы за его голос, но он молчал и был сам по себе там в этих страшных облаках, покинул меня одну.
Люди вокруг занимались обычной ерундой, кто-то даже уже задремал, кто-то шуршал журналом, они все были так же беспечны, как голос пилота в динамиках, с той разницей, что пилот знал, что происходит, а они нет, они были беспечны просто так, без всяких причин, и их спокойствие меня не убеждало, меня убедило бы спокойствие пилота, но его мне видеть было не дано, и я стала смотреть на стюардессу.
Из всех, кто был в салоне, только она понимала, что происходит, она сидела пристегнутая в своем кресле в конце прохода, далеко сзади, и вывернув голову, я могла следить за ее лицом, могла видеть, что на ее лице нет тревоги, и это означало, что все хорошо, и пару раз мне даже удалось поймать ее взгляд, подержаться за него несколько секунд, пока она не отвела глаза и не оставила меня снова одну, но я видела ее спокойную позу и держалась уже за нее.
Потом она отстегнулась и встала, это был добрый знак, она встала не торопясь, я следила, и это означало, что опасности нет, если бы она была все время на глазах, если бы просто давала на себя смотреть, но она ушла в дальний отсек, где у них еда и чайники, и задернула шторку, и покинула меня опять одну, но я нашла позу, в которой было видно просвет между шторками, я так и сидела извернувшись и не сводила глаз с этой щелочки, потому что в щелочку было видно, что за шторкой ходят не торопясь и все идет как надо.
Когда самолет стало трясти, из-за шторки никто не выбежал, я смотрела туда не отрываясь, стюардесса продолжала переступать туфельками и чем-то шуршать и хлопать, но не быстро, не тревожно, и я держалась за эти туфельки вдалеке, за то, как они там двигаются, и я знала, что она там. А потом мне страшно повезло, кто-то впереди нажал на кнопку вызова, воды хотел попросить, господи, как они могут думать о воде в это время, и моя стюардесса пошла по проходу туда, вперед, мимо меня, и ее снова было видно, совсем близко, и мне целых двадцать секунд было почти совсем не страшно, а потом вообще произошло чудо, она остановилась возле меня и спросила "Are you OK?", и я ответила "Yes", и в этот момент я была действительно ОК и совсем не боялась, и пока она уходила назад к себе, я видела ее спину и тоже не боялась, и еще немножко я не боялась уже после того, как она снова задернула шторку, и потом я тоже боялась не очень сильно, потому что я знала, что она там есть и что я не умру.
Вот чем ты был для меня, любовь моя.
Из книги "Гипноз и наркоз"