Осень сорок седьмого. Казахстанская степь, голая и колючая от мелкого песка, ветер закладывает уши. Посреди этого бескрайнего безмолвья торчит стартовый стол, а на нём — огромная чёрно-белая сигара, собранная из трофейного немецкого железа. Вокруг неё люди в мятых гимнастёрках и перешитых пальто. Среди них стоит Сергей Королёв. Человек с тяжёлым взглядом, тридцать девять лет, перебитые на допросах скулы, цинга в недавнем прошлом. Он знает, что эта ракета сейчас либо подтвердит его правоту, либо поставит крест на всём. Она взлетает, закладывая уши рёвом, и уходит в серое небо. Но этот пуск — не финал, а только пролог. Советский Союз не станет копировать немецкую «Фау-2». Он сделает нечто гораздо более важное — родит свою ракету и начнёт путь в космос.
Почему нельзя было просто скопировать
После войны логика казалась прямолинейной: разобрать «Фау-2» до винтика, повторить, наладить производство. Но уже на этапе сборки первых машин из того, что удалось вывезти из Тюрингии, всё пошло не так. Документацию на ракету американцы выгребли основательно, а лучшие инженеры во главе с Вернером фон Брауном сами сдались им в плен. СССР достались разрозненные детали, несколько второстепенных немецких специалистов и зияющие пробелы в чертежах. Многие узлы и вовсе прибыли без каких-либо описаний, их назначение приходилось угадывать под лупой. Собрать работающую машину на таком фундаменте было сродни ремонту швейцарских часов с помощью молотка. Однако главная беда лежала ещё глубже — в промышленности, измотанной войной.
Немцы использовали в «Фау-2» от восьмидесяти до ста марок стали, многие из которых в СССР просто не производились. Советская металлургия конца сороковых могла дать лишь несколько десятков марок, и те не всегда годились для чудовищных нагрузок и перепадов температур. Отсутствовали станки нужной точности. Приборный парк выглядел музейным экспонатом по сравнению с лабораториями Пенемюнде. Делать копию означало либо импортировать материалы из несуществующих стран, либо строить параллельную промышленность, что требовало десятилетий.
Здесь и проявился прагматичный гений Королёва. Как вспоминал его заместитель, академик Борис Черток, «после 1947 года мы стояли один на один с задачей создания и пусков ракет Р-1. Эти ракеты должны были быть точной копией немецких А-4». Но слово «точной» в устах Чертока звучало горько. Потому что никакой точной копией Р-1 не стала. Это был аналог, спроектированный с нуля под отечественные материалы и технологии. Внешне силуэт сохранили, но каждый шпангоут, каждый клапан и каждый сварной шов разработали заново. Вместо слепого копирования мы получили другую машину, которая выглядела как «Фау-2», но дышала совсем иначе. Это решение, казавшееся в тот момент безумным усложнением, превратилось в фундамент для всей космонавтики.
Что значило создать ракету с нуля
Для понимания масштаба: в конце сороковых в стране не существовало ракетной отрасли. Вообще. Были разрозненные энтузиасты вроде ГИРД и ГДЛ, но полноценной кооперации заводов, институтов и полигонов не было и в помине. Создание Р-1 означало одновременно отлаживать топливные насосы, способные качать тонны спирта под диким давлением, и строить в степи жильё для испытателей. Двигатель РД-100, разработанный коллективом Валентина Глушко на заводе № 456, стал сердцем всей системы. В мае 1948 года, когда его впервые запустили на стенде, пламя ударило с такой силой, что бетон вокруг задымился. Глушко, обычно скупой на эмоции, тогда лично поздравил бригаду и приказом выписал премии.
Параллельно с двигателем решались задачи, от которых зависела жизнь расчёта и сама возможность полёта. Сварные швы на баках должны были держать давление и не давать микроскопических течей: пары спирта и кислорода могли взорваться от любой искры. Для этого пришлось почти вручную переизобретать аргоновую сварку алюминиевых сплавов. Электрические разъёмы, датчики, гироскопы, рулевые машинки — ни одна мелочь не была пустяком. Страшно представить, но даже простой пневмоклапан мог стать причиной аварии, и такие аварии случались. Королёв, пропадавший в цехах сутками, в одном из ноябрьских писем 1948 года жене проронил фразу, которая объясняет всё: «Меня, конечно, ещё губит и работа моя. Видимо, нервное напряжение забирает все силы и мне трудно порою...». Это не поза — десятки смежников срывали сроки, военные требовали результат, а каждая неудача на полигоне означала месяцы переделок.
Главным же ресурсом, которого катастрофически не хватало, оставались люди. Инженеров-ракетчиков в СССР никто не готовил. Те, кто стояли у чертёжных досок, пришли из авиации, артиллерии или с военных кафедр. Учебники им заменяли вывезенные из Германии технические отчёты, которые переводили по ночам и тут же обсуждали на летучках. Собственные ошибки становились учителями быстрее любой академической программы. В этой дикой гонке складывалась уникальная школа: молодые конструкторы на практике постигали, как ведёт себя жидкий кислород в полупустом баке, и почему графитовые рули в реактивной струе выгорают быстрее расчётного. Р-1 была для них не оружием, а живым полигоном, где цена неверного решения измерялась не двойкой в зачётке, а сгоревшими в степи обломками.
Испытания в степи и невидимая линия к космосу
Полигон Капустин Яр в астраханских степях к сентябрю 1948 года представлял собой несколько щитовых бараков и вышки с примитивной оптикой. Когда туда привезли первые Р-1, уже полностью состоявшие из советских деталей, напряжение чувствовалось физически. Первый же пуск 17 сентября обернулся конфузом: ракета взбесилась, завалилась набок и рухнула в двенадцати километрах от старта. Среди военных тут же пошла горькая шутка про то, что в баках плещется четыре тонны чистого спирта, и «дайте этот спирт моей дивизии, так она вам любой город с ходу возьмёт, а ваша ракета до него даже не долетит». Однако уже следующий старт в октябре стал триумфом — машина отлетала под триста километров и упала точно в заданный квадрат.
При массе чуть больше тринадцати тонн и длине в четырнадцать метров Р-1 несла почти тонну взрывчатки и могла забросить её на дальность в 270 километров. Для сравнения, оригинальная «Фау-2» выдавала максимум 250. Конструкторы осторожно модернизировали хвостовой и приборный отсеки, усилили конструкцию и сделали логику управления чуть жёстче. Как позже отмечалось в обзорной статье в журнале «Молодой учёный», модификации Р-1 сделали её «мощнее, работоспособнее и надёжнее» немецкого прототипа. Но рекордная дальность была не главным. Главным было то, что в стране впервые появилась летающая жидкостная ракета, созданная от а до я своими руками.
Принятие на вооружение в 1950 году прошло почти буднично, но именно оно замкнуло цепочку: конструкторские бюро, заводы, полигон, войсковые части. А уже через год началось то, ради чего Королёв, кажется, и затевал всё с самого начала. В июле 1951-го ракета Р-1Б с герметичным контейнером в головной части понесла в верхние слои атмосферы Дезика и Цыгана. Собаки вернулись живыми. Это не было громкой сенсацией в газетах, но для узкого круга посвящённых означало колоссальный прорыв: живое существо способно пережить невесомость и суборбитальный полёт. Так оружие превратилось в инструмент исследования, а старый полигон в степи стал колыбелью будущих космических стартов. От Р-1 к Р-2, от неё к Р-5 с ядерным зарядом, а затем к легендарной «семёрке», которая вывела на орбиту сначала спутник, а потом и гагаринский «Восток». Вся эта вертикаль держалась на опыте, выстраданном в конце сороковых у подножия четырнадцатиметровой «сигары», которую сегодня несправедливо редко вспоминают рядом с именем Гагарина.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
