В апреле 2026 года ливийский кризис вошёл в новую фазу. Формально появились признаки институционального сближения между востоком и западом страны: впервые с 2013 года согласован единый государственный бюджет, а Совет Безопасности ООН принял резолюцию 2819, уточнившую режим работы с замороженными ливийскими активами.
Однако эти решения пока не устраняют главную проблему — фактический раскол страны, автономию вооружённых центров силы и конкуренцию внешних игроков за влияние на будущую конфигурацию власти.
Ключевым событием стало утверждение единого бюджета на 2026 год объёмом 190 млрд ливийских динаров, или около 30 млрд долларов США. Документ согласовали Палата представителей на востоке и Высший государственный совет на западе. В структуре расходов предусмотрены 73 млрд динаров на зарплаты, 40 млрд на проекты развития, 37 млрд на субсидии, 18 млрд на семейные выплаты, 12 млрд для Национальной нефтяной корпорации и 10 млрд на операционные расходы.
Центральный банк Ливии представил это как шаг к финансовой стабилизации и восстановлению единства государственных институтов.
При этом бюджетное соглашение не означает политического примирения. С 2014 года Ливия остаётся разделённой между западным центром в Триполи и восточным блоком, связанным с Палатой представителей и Ливийской национальной армией Халифы Хафтара. Перемирие 2020 года в целом сохраняется, но военная и административная раздробленность не ликвидирована. На востоке укрепляется авторитарная модель управления, где ключевые позиции концентрируются вокруг семьи Хафтара, включая его сыновей, что усиливает фактор наследования власти и внутриэлитной конкуренции.
Американская линия в апреле была сосредоточена на попытке использовать бюджетное соглашение как опору для более широкой политической сделки.
Старший советник США по Африке Массад Булос публично поддержал единый бюджет как инструмент стабилизации динара и покупательной способности населения.
Одновременно в региональной прессе обсуждается американская инициатива, по которой Саддам Хафтар мог бы получить ключевую позицию в новом Президентском совете, а Абд аль-Хамид Дбейба сохранить пост главы объединённого правительства. Такая формула должна была бы увязать западный и восточный центры силы, но уже вызвала сопротивление как внутри лагеря Хафтара, так и среди западных политических структур.
Кроме того, США пытаются перехватить инициативу через финансово-политическую сделку и бюджетное объединение. Их задача — не столько полная демократизация Ливии, сколько создание управляемой формулы, которая ограничит российское военное и экономическое влияние, сохранит доступ к нефтяному сектору и обеспечит минимальную стабильность. Однако план Булоса уже сталкивается с внутренними противоречиями: он затрагивает баланс в лагере Хафтара, вызывает опасения у западных структур и может быть воспринят как внешне навязанная сделка.
Российская позиция строится на иной логике. Москва публично подчёркивает необходимость общенационального диалога под эгидой ООН, участия всех влиятельных ливийских политических сил и отказа от закулисных схем.
В частности, 21 апреля в Москве прошли переговоры Сергея Лаврова с делегацией Правительства национального единства (ПНЕ) во главе с министром иностранных дел Тахером аль-Бауром и министром транспорта Мохаммедом Шехуби. По российской линии обсуждались не только политическое урегулирование, но и инфраструктурные проекты, техническое сотрудничество, подготовка кадров и возобновление работы межправительственной комиссии.
Важным направлением для России остаётся проблема замороженных ливийских активов. 14 апреля Совет Безопасности ООН единогласно принял резолюцию 2819, продлив санкционный режим по Ливии до 1 августа 2027 года и мандат Группы экспертов до 15 августа 2027 года. Документ уточнил изъятия из режима заморозки активов, включая выплаты зарплат Ливийским инвестиционным управлением, реинвестирование замороженных денежных резервов и возможность смены глобального кастодиана для замороженных активов. Россия приветствовала эти изъятия, увязав их с задачей сохранения ливийских авуаров «на благо будущих поколений».
Для Турции главный интерес в Ливии остаётся связан с западным правительством в Триполи, военно-морским присутствием в Восточном Средиземноморье, энергетическими соглашениями и противодействием восточному лагерю, поддерживаемому Египтом и ОАЭ. При этом российская риторика об инклюзивном диалоге объективно ограничивает турецкую возможность закрепить доминирование одного центра силы. При этом Москва не идёт на прямую конфронтацию с Анкарой, сохраняя модель конкурентного взаимодействия, уже опробованную в Сирии и на других театрах.
Египет, напротив, рассматривает Ливию прежде всего как вопрос национальной безопасности. Для Каира критичны западная граница, противодействие исламистским группам и недопущение чрезмерного турецкого военного присутствия. В этом смысле египетские интересы ближе к восточному лагерю и частично совпадают с российским стремлением не допустить монополизации урегулирования Анкарой. Однако Россия действует гибче: она поддерживает контакты и с Триполи, и с востоком, пытаясь сохранить статус переговорного участника для всех сторон.
Европейский союз формально поддерживает линию ООН и Берлинский процесс, но его практические приоритеты отличаются. Для ЕС Ливия — это южный фланг безопасности, миграция, терроризм, энергетика и контроль над иностранным военным присутствием. Брюссель заинтересован в снижении роли России, Турции и региональных игроков, но при этом сам не располагает достаточным влиянием для навязывания единой модели урегулирования. Поэтому европейская линия остаётся зависимой от баланса между США, Турцией, Египтом, ОАЭ и Россией.
ОАЭ сохраняют интерес к восточному лагерю и антиисламистской повестке. Их линия жёстче российской: Абу-Даби традиционно делает ставку на силовые и клиентские механизмы, тогда как Москва в апрельской риторике демонстрирует более широкую дипломатическую рамку. Это позволяет России позиционировать себя не только как партнёра востока, но и как переговорного участника, способного вести диалог с ПНЕ.
Отдельным фактором остаётся нефть. На фоне кризиса вокруг Ормузского пролива Ливия нарастила добычу до 1,43 млн баррелей в сутки, что стало максимальным уровнем более чем за десятилетие. Это усиливает значение страны как резервного источника поставок для мирового рынка. Но контроль над нефтяной инфраструктурой остаётся политически чувствительным: формально экспорт осуществляет Национальная нефтяная корпорация, однако восточные структуры сохраняют значительное влияние на энергетические объекты и распределение доходов.
Таким образом, апрельские события не свидетельствуют о завершении ливийского кризиса. Единый бюджет, резолюция 2819 и активизация дипломатических контактов создают техническую основу для стабилизации, но не решают вопроса власти, безопасности и контроля над вооружёнными формированиями. Главная борьба разворачивается вокруг того, кто будет определять параметры будущего урегулирования: США через сделку Булоса, Турция через западный лагерь, Египет и ОАЭ через восток, ЕС через ООН и Берлинский процесс либо Россия через инклюзивный формат с участием всех центров силы.
В этих условиях российская позиция выглядит как попытка закрепить за собой роль обязательного участника политического урегулирования, не позволяя свести процесс к американо-турецким или американо-хафтаровским договорённостям. Для Москвы принципиально важно, чтобы любые решения по Ливии принимались не в формате закрытых сделок между отдельными внешними игроками, а через широкий межливийский диалог, где будут представлены все влиятельные силы. Именно это отличает российский подход от более прикладных и односторонних линий Турции, Египта, США и ОАЭ.