Сорок лет назад на Чернобыльской атомной станции произошел взрыв. В окружающую среду было выброшено огромное количество радиоактивных веществ, загрязнивших территории Украины, Беларуси, России и других стран. С последствиями взрыва связывают около четырех тысяч смертей из-за высоких доз облучения. Клавдия Крылова работала в Москве машинисткой и отправилась в зону катастрофы вместе с многочисленными ликвидаторами. Сегодня, в годовщину крупнейшей техногенной катастрофы, мы публикуем ее воспоминания, бережно сохраненные внучкой.
Слово «Чернобыль» знакомо мне с детства. Еще не понимая, что это значит, я уже знала: моя бабушка — ветеран Чернобыля. Каждый год — заказы с продуктовыми наборами, приглашения на памятные вечера, собрания в московском союзе чернобыльцев.
В семейном архиве я обнаружила артефакты: несколько медицинских колпаков, пошитых на киевской швейной фабрике «Спецодежда», пару лепестковых респираторов (интересно, уцелела ли на них спустя годы «грязь»?), медаль участника ликвидации последствий аварии, грамоты и благодарности, выпуски газеты «Заслон. Чернобыль», анализы крови…
Бабушка сохраняла и документировала всё. Иногда она откладывала газетные статьи с пометкой «Для истории». Чтобы мы не забывали. Ее память теперь отчасти стала моей. И я как могу пытаюсь сберечь и передать дальше.
Женщина в чрезвычайных обстоятельствах
Моя бабушка, Клавдия Вячеславовна Крылова, оказалась в Чернобыле 10 октября 1986-го, спустя почти полгода после катастрофы. Уровень радиации по-прежнему зашкаливал, шли работы по ликвидации последствий, завершалось строительство саркофага — гигантского колпака для разрушенного четвертого энергоблока. С собой у бабушки была только просроченная командировка, голубая чешская курточка, немного денег — ничего лишнего.
Добиралась своим ходом — на самолете с подмосковного аэродрома Быково. В киевском аэропорту ее никто, вопреки обещаниям, не встретил.
«Когда приехала, там одни мужчины из Минэнерго с какими-то приборами, везут с собой. Из женщин я одна. Думаю: куда мне-то ехать? Я ж не знаю. Смотрю, меня никто не встречает. Пошли все эти мужики в автобус садиться. Думаю: сейчас уедут, а я куда останусь одна? Говорю: “Вы куда едете?” — “В Чернобыль”. — “Я тоже в Чернобыль”. — “Ну пойдемте с нами”».
Автобус до Киева, опустевшего после эвакуации полумиллиона детей и их матерей, потом на метро до речного вокзала, затем три часа на катере до Припяти. Снова автобус, ни одного знакомого лица, но всех объединяет место назначения — Чернобыль. На ближайшем же контрольном пункте бабушку высадили: командировка-то просроченная. Она должна была сменить другую машинистку еще в конце сентября, но ту задержали на месте, сроки сдвинулись, а документы переделывать почему-то не стали. Очередь за пропусками в закрытую зону растянулась на несколько десятков человек. «Я женщина среди вас одна. Одни мужчины стоят. Может быть, вы меня пропустите без очереди?» Не пропустили. Но бабушка была не из тех, кто теряется в чрезвычайных обстоятельствах. Поймала дежурного офицера, объяснила ситуацию и получила временный пропуск. Наконец автобус повез ее в Чернобыль.
«Приехали. Вижу, идет мужик — он работал в хозяйственном управлении Совета Министров, я его знала в лицо. Идет, улыбается. Я говорю: “Плохо! Что вы улыбаетесь? Я же не в Малаховку приехала, а в Чернобыль. Везде меня останавливают. Почему меня не встретили? Сказали, что дадут казенное, а я вся в своем. Мне потом в этом домой возвращаться. Меня никто не встретил”. — “Мы знали, что вы не пропадете”. Я говорю: “Правильно, не пропаду!”»
Правда и ложь под диктовку
«Рабочий день длился с 8 утра и до 8 вечера. Каждый день, без выходных, без проходных. Вставали в 6 часов, и везли нас в столовую на завтрак. Питание было очень хорошее. Все бесплатно. Там и закуски, и фрукты, и соки, и шоколад… На столе все что хочешь. Но в 6 утра есть еще не хочется. Потом нас везли в Чернобыль, в райком партии, где сидели все, работали. Иногда я стенографировала — очень редко. В основном на машинке печатала под диктовку».
В 1942 году бабушка поступила на курсы стенографии и машинописи. Ей было всего 16. А уже в 1943-м она начала работать в Совете Министров СССР, где и трудилась старшей стенографисткой в момент аварии на ЧАЭС. Крючковатые пометки-сокращения среди найденных после ее смерти бумаг так и остались для меня загадкой.
В Чернобыле бабушка работала с членами правительственной комиссии: печатала справки и отчеты, таблицы и доклады руководству о состоянии разрушенного четвертого блока и о ходе работ по ликвидации. Печатала за академиком Евгением Велиховым, за главой комиссии Борисом Щербиной (позже получила от него благодарность). «А один был ученый, я ему тоже писала под диктовку… Короче говоря, он начал правду рассказывать, а его стали третировать. В общем, он не выдержал и повесился». Это был академик Валерий Легасов.
«Обедать мы ходили уже в Чернобыле. Там была какая-то правительственная столовая. А в 8 часов вечера рабочий день кончался, и нас опять везли на машине через все контрольные пункты, эти 30 километров. Без остановок, нигде не проверяли, уже наши машины знали. Только сирена гудит. Везли опять в столовую на ужин.
«Приходили домой (жили в квартире за пределами 30-километровой зоны: в одной комнате — мужчины, в другой — секретари-женщины, а бабушку, к ее радости, разместили в отдельной комнатушке. — Прим. автора), и все — мыться обязательно. И голову мыть. Мужчины ходили в белых шапочках, как врачи. Эти радионуклиды, они оседают на волосах. Пока все помоются, время уже часов 12 ночи. Голова мокрая: немножко обсохнет, и спать ложиться. А в 6 часов опять подъем. И так все дни. Не было никаких выходных, работали даже 7–8 ноября».
Смерть в воздухе
26 апреля 1986 года в Припяти стоял обычный весенний день. Жизнь в цветущем городе будущего шла своим чередом. Дети шагали в школу и играли на площадках, родители готовились к Первомаю и закупались продуктами, сушили белье на улице, удили рыбу, играли свадьбы. Все как обычно. Никто не знал, что с ночи пространство уже насквозь пропиталось радиацией. Невидимый враг витал в воздухе, оседал на волосах и проникал в легкие, тихо и незаметно отравляя все вокруг. В течение следующих дней от прежнего мира не останется и следа.
«Всех людей эвакуировали. Белье так и висело на улице. Лошади ходили слепые в поле, облученные. Скот там, коровы, животные, все же облучились. Всё это бросили и уехали. Дома, открытые окна, сады… Яблоки висели вот такие крупные. Почему-то от облучения они очень росли. Кот сидел слепой. Когда мы в райком приезжали утром-то, он на парапете сидел. А мы привозили ему еду. Давали понюхать. Он, значит, слепой съедал это. Толстый, весь раскормленный.
Весь старый асфальт убирали, накладывали новый, дорожки. Указатели стояли: “Не наступать: облучение!” — кроме асфальта, который заменили. Туда, в сторону, шагнуть нельзя было. Везде облучение, земля-то вся пропиталась…»
Такой увидела Припять моя бабушка осенью 1986-го. Еще весной город и окрестные деревни опустели почти целиком. Люди, настроенные на двух-трехдневный отъезд, покидали родные дома в спешке, ни с чем. Они не подозревали, что больше не смогут вернуться. Что квартиры будут разграблены мародерами. Что большинство домашних животных, одичавших и зараженных, будут отстреливать. Что город-сад превратится в город-призрак.
Заклятие смехом
«У меня есть фотография, когда мы туда поехали, на блок. В свинцовом обитом автобусе, чтобы облучение не получить. Приехали туда, стоим, как дураки, на фоне этого блока. Я в какой-то куртке, спецовке, в кепке…»
Рафик, советский микроавтобус на фотографии, неслучайно был обшит свинцом. Неподготовленность к аварии и беспомощность перед масштабом последствий застала страну врасплох. Не было дозиметров, не было респираторов, не было спецодежды. Смертоносный радиоактивный графит сбрасывали с крыши горящего энергоблока вручную.
«Молодых ребят, новобранцев, которых взяли в армию только что служить, вот их туда привозили, чтобы они сбрасывали осколки облученные. То, что развалилось. Им говорили, что несколько секунд всего — схватить осколок и сбросить вниз. Ребята подходили и смотрели вниз, где горело радиоактивное топливо. А потом утром вставали — они мертвые были, ребята эти. Они стояли над огнем, а это же облучение. В общем, они не выдерживали, кровь свертывалась. И ребята погибали».
Для защиты мастерили самодельные костюмы — свинцовые «латы», свинцовые плавки, свинцовые стельки, скупали в аптеках все запасы горького йодида калия и сладкой медицинской пасты («пастилы»), обильно пили водку. Считалось, что это самый доступный метод дезактивации. Бабушка вспоминает, что ее приятельница, секретарь правительственной комиссии, чтобы выгонять из организма радионуклиды (в народе их прозвали «шитиками»), ходила в баню и вместе с мужиками «стопочки закладывала». В коридоре райкома всегда стояли корыта, наполненные водой, — тоже для предохранения.
Вертолетчики, сбрасывая с высоты в зону горящего реактора тонны песка, приговаривали: «Если хочешь быть отцом, закрывай яйцо свинцом». Они буквально укрывались свинцовыми листами, а под креслами рассыпали свинцовую дробь. Где смерть, там и смех. Как иначе противостоять ужасу? Только заклятие смехом.
В бабушкиных архивах я тоже обнаружила «шутку» (она оставила пометку от руки — на случай, если мы, потомки, воспримем все слишком всерьез). В псевдоудостоверении сказано, что отныне тов. Крылова К. В. имеет право среди прочего «носить на майке любые ордена, медали, блестящие предметы» и «бесплатно пользоваться электроэнергией с 4-го энергоблока ЧАЭС». Кто выписал бабушке эти «документы», я не знаю. Как и то, действительно ли она получила облучение 15 бэр (биологический эквивалент рентгена).
«Первые две недели я сидела на обитом стуле. Всю радиацию впитала эта обивка, и у меня потом… Туалета в райкоме не было такого, чтоб в помещении. Туалет на улице был, как в деревнях, такие круги. И вот пойдешь в туалет если, у меня прям там рвалось чего-то, сосуды… Когда уезжала, ко мне пришел дозиметрист. Ему сказали, что я ехала в своей одежде. Он стал проверять. В основном, конечно, брюки были “грязные”. Я говорю: “Как же я поеду домой, повезу все это?” — “А что делать? Потом постираете”. Вот я и приехала во всем своем облученном обратно».
Больные ноги мучили бабушку до конца жизни.
Страх с закрытыми глазами
«В чем же тут дело? А дело тут в заговоре умолчания. В отсутствии гласности отрицательного опыта. Нет гласности — нет уроков». Так пишет в своей «Чернобыльской хронике» Григорий Медведев — публицист и инженер, участвовавший в проектировании и строительстве ЧАЭС. О страхе правды, извечной традиции скрывать и замалчивать, избегать и лакировать действительность свидетельствуют все причастные и исследователи катастрофы.
Чернобыльская атомная электростанция долгие годы оставалась безупречным и непогрешимым творением советских ученых. О сбоях и авариях не рассказывали даже ее работникам. Тотальное торжество мирного атома. «Чернобыльская АЭС — лучшая в системе Минэнерго СССР, сверхплановые киловатты, скрываемые мелкие аварии, Доски почета, переходящие знамена. Ордена, ордена, ордена, слава… взрыв…» (Григорий Медведев. «Чернобыльская хроника», 1989).
Патологический страх, привычка закрывать глаза, неготовность признавать ошибки и нести за них ответственность привели к взрыву, по мощности радиоактивного выброса равному десяти Хиросимам.
«Вот так прошло 36 дней. <…> Вообще по командировке говорили, что больше двух недель там быть нельзя. А нас никто не слушал. Никто. Потому что вначале и ехать никто не хотел. А мне, значит, сказали…
Во-первых, я была член партии. 35 лет в партии состояла. “Если не поедете, мы вам персональную пенсию не дадим”. И потом, как это, коммунист и всё такое… Давай!
Я с Володей [мужем] посоветовалась. Он говорит: “Я-то вот был на Новой Земле”. Он там тоже облучение получил (когда во время ядерных испытаний с вертолета фотографировал сброс бомб. — Прим. автора), только ему ничего в трудовой книжке даже не записали. Все скрывалось. “Что делать, — говорит, — надо так надо”. И вот я поехала. Думала, всего-то на две недели, а пробыла 36 дней».
После возвращения из Чернобыля бабушка получила инвалидность второй группы. Вместе с другими активистами — участниками ликвидации она занялась борьбой за права. Чтобы выручить хоть какое-нибудь пособие за полученные увечья, пришлось идти в суд. «Трудно было. Никто не входил в положение. Считали, что это ерунда. Вот через суд добились, что стали вторую пенсию платить».
До сих пор официально жертвами катастрофы на ЧАЭС числится 31 человек. Первые погибшие, похороненные на Митинском кладбище в Москве, одеты в пропитанные свинцовыми солями костюмы, запаяны в цинковые гробы и укрыты бетонными плитами. Защитные саркофаги не пропускают радиоактивные элементы в грунтовые воды.
В газете «Заслон. Чернобыль» была постоянная рубрика «Мемориал», в каждом выпуске публиковался новый скорбный список с ушедшими из жизни ликвидаторами. Даже 31 человек — потеря. Особенно когда узнаешь, каким немыслимо болезненным был их уход. Но в действительности жертв гораздо больше. И долгосрочные трагические последствия аварии на ЧАЭС измеряются тысячами жизней, покинутыми навсегда домами, утраченным миром.
Память в цинковом гробу
«Так что, Даша, будешь иметь представление, что за бабка у тебя была».
В феврале бабушке исполнилось бы 100 лет. Ее не стало весной 2024-го. Шесть лет назад я записала разговор, который лег в основу этого текста. Люди уходят, острота переживаний притупляется, память запаяна в цинковый гроб.
Я чувствую, как события сорокалетней давности резонируют с жизнью здесь и сейчас, когда Чернобыль вновь в эпицентре горя и опасности. Словосочетание «ценность человеческой жизни» набило оскомину и стало бесплотным. Но в годовщину трагедии хочется напомнить именно об этом — о ценности и хрупкости человеческой жизни.
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: Дарья Крыл
Фото: Дарья Крыл
Помочь нам