Чемодан я начала собирать в воскресенье вечером. Привычка: сначала вещи, потом разговоры, уговоры. Нина стояла в дверях и смотрела, как я складываю её футболки. Не плакала. Не просила, не капризничала. Просто стояла, и я никак не могла понять, почему мне от этого так неспокойно.
Я расправила белую футболку с ромашками, положила сверху. Защёлкнула замок. Чемодан пах нафталином и чем-то старым, дачным, запахом всех предыдущих лет.
«Нин, иди отдыхай. Завтра много дел».
Она ушла. А я ещё долго стояла над этим чемоданом и смотрела на защёлкнутый замок.
-----
Так было всегда, сколько я себя помню.
Конец июня: мама звонит и спрашивает, когда привезём. Не «привезёте ли», а «когда». Это не вопрос, это расписание. Три часа на электричке до Малинова, потом автобус до Сосновки, потом пешком мимо покосившегося забора с мальвами. Бабушка Валя стоит у калитки, всегда, как будто весь год там простояла.
Я сама так росла. Каждое лето: к бабушке, к другой бабушке, в пионерлагерь. Взрослые отдыхали от детей, дети отдыхали от города. Всем было хорошо. Или по крайней мере так говорили.
Нину я начала отправлять в Сосновку, когда ей исполнилось семь. Сначала на две недели, потом на месяц, потом на всё лето, до конца августа. Бабушка Валя звонила и докладывала: ест хорошо, загорела, помогает с грядками. Нина звонила редко. Я думала, просто увлечена, некогда.
Мне было удобно так думать.
-----
В то воскресенье я не сразу поняла, что что-то изменилось.
Нина сидела за завтраком и мешала кашу, не ела, именно мешала, методично, по кругу. Я поставила перед ней стакан с соком, сказала, что чемодан почти собран, ехать в пятницу. Она кивнула. Продолжала мешать кашу.
«Нин, ты слышала?»
«Слышала».
«Тогда поешь нормально».
Она отложила ложку. Посмотрела на меня как-то странно, будто примеряла что-то. Потом сказала: «Я не поеду».
Я решила, что ослышалась. Или что это такая игра: капризная, утренняя, скоро пройдёт.
«Нина, не выдумывай. Бабушка ждёт».
«Я не поеду к бабушке». Не повышая голоса. Без слёз. Каждое слово отдельно, с паузой между ними. Я. Не. Поеду.
Я убрала её тарелку, сказала что-то про каприз и про то, что мы поговорим вечером. Она встала из-за стола и ушла к себе. Тихо закрыла дверь, не хлопнула, просто закрыла.
За окном было жарко, душно, пахло асфальтом. Июнь стоял плотный, белёсый. Я домыла посуду и постаралась не думать.
-----
Вечером мы не поговорили. Потому что позвонила мама.
«Ну, в пятницу везёте?»
«Да, мам, в пятницу».
«Я уже грядки под Ниночку подготовила. Клубника пошла, она же любит клубнику».
«Любит, мам».
«Ты скажи ей, пусть панамку не забудет. В прошлом году без панамки бегала, я уж ругала её».
Я сказала «хорошо, скажу» и ещё что-то, не помню что. Голос у мамы был такой, каким он бывает, когда она уже приготовилась обидеться: ровный, чуть напряжённый, с этой её особенной паузой перед «ну ладно».
Про «не поеду» я ей не сказала.
Андрей пришёл в восемь, поел суп, не поднимая глаз от телефона. Я рассказала ему про утро. Он пожал плечами.
«Пусть едет. Нечего потакать».
«Она не каприз устраивает. Она как-то... серьёзно сказала».
«Дети всегда серьёзно говорят, когда не хотят делать то, что надо». Он встал, поставил тарелку в раковину. «Поедет, нормально всё будет».
Я стояла у раковины ещё минуту после того, как он ушёл. Смотрела на его тарелку.
Нормально всё будет.
-----
Следующие три дня я давила на Нину, не грубо, но настойчиво. Так, как умеют только матери: через заботу, через логику, через тихое давление, от которого некуда деться.
«Там речка, ты же любишь купаться».
«Бабушка скучает».
«Ты уже большая, нельзя так капризничать».
Нина слушала. Отвечала коротко. Один раз сказала «там скучно», и я ухватилась за это, начала убеждать, что не скучно, что деревня, природа, что в городе летом хуже. Она замолчала. Я говорила дальше, не слыша её молчания.
На четвёртый день я придумала компромисс. Не весь июль, только две недели, потом посмотрим. Я объявила это Нине вечером, как решённое дело, как будто сделала ей одолжение.
Она подняла на меня глаза. Помолчала. Потом сказала: «Хорошо. Как скажешь». Пальцы теребили край футболки. Я заметила это краем сознания и тут же забыла: мне было важно, что она согласилась, что всё решилось.
Я позвонила маме, сказала «приедут на две недели». Мама немного поджала губы в трубку, я это слышу по паузе, но всё же сказала «ну хорошо».
Я легла спать с ощущением, что всё улажено. Ощущение продержалось до трёх ночи.
-----
Я проснулась от тишины. Это странно звучит, но иногда именно она и будит: когда в доме что-то не так, воздух становится другим.
Встала, прошла по тёмному коридору. Под дверью Нининой комнаты светилась полоска ночника. Я тихо открыла дверь.
Нина сидела на кровати, прямая, как маленький солдат. Колени подтянуты к груди, руки обнимают колени. Смотрела в стену. Не плакала.
Я не стала спрашивать «ты чего не спишь» и «всё в порядке». Просто вошла и села рядом на край кровати. Кровать скрипнула. Жёлтый свет ночника делал всё мягким и нереальным. Пахло детским кремом и летней духотой.
Мы помолчали.
За окном кто-то смеялся на улице, громко, не к месту. Потом стихло.
«Нин», — сказала я. Не «что случилось», не «объясни мне». Просто её имя.
Она не повернулась. Продолжала смотреть в стену.
«Там что-то было?»
Долгая пауза, такая долгая, что я уже решила: не скажет. Взрослые привыкают, что дети говорят быстро, перебивают, не умеют молчать. Нина умела.
«Ты не поверишь», — сказала она наконец.
«Попробуй».
-----
Она рассказывала тихо, почти без интонации. Так говорят о том, что давно решили не трогать, но оно всё равно лежит внутри и давит.
Соседи у бабушки, через два дома, Громовы. Трое детей: два мальчика, Лёшка и Пашка, и девочка Светка, старше Нины на три года. Каждое лето они были там. И каждое лето начиналось одинаково, с первого же дня.
Не дракой. Ничего такого, что можно показать. Они придумывали игры, в которых у Нины не было имени, только роль. «Ты будешь та, которую не берут». «Ты чужая, ты не знаешь правил». Прятали её сандалии и делали вид, что не знают где. Говорили бабушке, что Нина сама ушла гулять, когда она никуда не уходила, просто сидела за сараем и ждала, когда они наиграются.
На второе лето Светка придумала новую игру.
«Кто последний добегает до колодца, тот остаётся в сарае».
Нина не поняла. Побежала. Прибежала последней: она вообще бегает медленно, я знаю, мы даже занимались с ней. Они закрыли дверь снаружи на щеколду. Минут на двадцать, может на тридцать. Нина не кричала. Сидела на перевёрнутом ведре и смотрела в щель между досками, как во дворе ходят куры.
Бабушка потом спросила, где она была. Нина сказала: гуляла.
Я смотрела в стену, пока она рассказывала. Не на Нину, чтобы она не видела моё лицо. За окном было тихо, только далеко шла машина. Три лета. Каждый раз что-то новое, что-то изощрённее. Ничего такого, что можно показать. Только это медленное, настойчивое: «ты здесь чужая».
«Бабушка знала?» — спросила я, когда она замолчала.
Нина пожала плечами, маленькими, почти незаметно. «Не знаю. Наверное, замечала что-то. Но не спрашивала».
Пальцы, которые всё это время теребили край пижамной футболки, вдруг замерли.
Я сидела на краю её кровати и понимала, что три лета подряд сама укладывала чемодан, защёлкивала замок, целовала её в лоб на перроне и отправляла туда, где ей было плохо.
«Почему ты не сказала мне?»
Нина наконец посмотрела на меня. «Ты бы не поверила».
Я хотела сказать «неправда». Не сказала.
-----
Той ночью я не спала.
Лежала и смотрела в потолок, и думала о том, как три лета подряд Нина садилась в электричку с нафталиновым чемоданом и знала, что её там ждёт. И молчала, потому что научилась: молчать легче, чем объяснять взрослым то, что они заранее решили не понимать.
«Нечего потакать».
«Бабушка ждёт».
«Там речка, ты же любишь купаться».
Андрей спал рядом, ровно дышал. За окном начинало светать, сначала просто чуть менее темно, потом серо, потом в щель между шторами пробилась белая полоска. Июнь. Пятница через два дня.
Я встала тихо, прошла на кухню, поставила чайник. Сидела за столом, пока он закипал, и думала только об одном: как теперь говорить с мамой.
-----
Я позвонила в десять утра, когда Нина ещё спала.
«Мама, Нина в этом году не приедет».
Пауза. Та самая, напряжённая.
«Почему?»
Я могла сказать многое. Про Громовых. Про сарай. Про три лета, которые я пропустила. Но я знала: если скажу всё это сейчас, разговор уйдёт куда-то не туда, начнутся объяснения, оправдания, «да я же не знала», «да они нормальные дети». Этого разговора я не хотела. Не сейчас.
«Потому что я так решила».
Долгое молчание.
«Марина, я грядки подготовила. Клубника...»
«Мама».
Она замолчала.
«В этом году не приедет. Я скажу тебе, когда будем готовы снова. Хорошо?»
Ещё пауза. Потом тихо, с той интонацией, которую я знаю с детства: «Ну ладно».
Она повесила трубку первой. Я стояла у окна, держала телефон в руке. Руки были неподвижны. Обычно в такие моменты я убираю волосы за ухо, почти рефлекс, но волосы были убраны с утра, и руки просто висели вдоль тела.
За окном был июнь.
-----
Лето получилось странным.
Сначала мы не знали, что делать друг с другом без привычного ритма: вот чемодан, вот перрон, вот два месяца свободы у каждого. Первую неделю Нина ходила по квартире тихо, как гость, который ещё не понял, можно ли здесь говорить в полный голос.
Потом мы пошли в кино, на какую-то анимацию, я уже не помню название. Нина смеялась в темноте, и я слышала её смех рядом, и это было так хорошо, что я едва не заплакала прямо там, в кресле, с попкорном в руках. Сдержалась.
Мы готовили вместе. Нина оказалась неожиданно серьёзным кулинаром: изучала рецепты, настаивала на точных граммах, ругала меня за то, что я кладу соль «на глаз». Однажды мы делали пирог с вишней, что-то пошло не так с тестом, получился смешной, кривой, с пузырями, и мы смеялись так, что соседи снизу постучали в потолок. Нина зажала рот рукой, глаза у неё блестели.
Я думала об этом смехе потом, ложась спать. О том, что три лета этого смеха дома не было. И я тогда не замечала, что его нет.
-----
В конце августа мама позвонила сама.
Я смотрела на экран несколько секунд, потом сняла трубку.
«Ну как вы там», — сказала она. Не «здравствуй». Не «я скучала». Просто «ну как вы там»: её способ сделать первый шаг, не называя его шагом.
«Хорошо, мама. Хорошо».
Мы помолчали. Я ждала, что она скажет что-нибудь ещё, про Нину, про грядки, про то, что клубника уже прошла. Она не сказала. Я тоже не стала. Разговор, который нужно было провести, мы обе откладывали, и, может быть, это было правильно. Не сейчас.
«Ну ладно», — сказала она. «Звоните».
«Будем звонить, мама».
Она повесила трубку. Я вышла в коридор.
Чемодан стоял там, где я его оставила в июне, у стены, незакрытый. Всё лето собиралась убрать его в кладовку и всё лето не убирала. Нина проходила мимо несколько раз в день и никогда на него не смотрела. Просто шла мимо.
Я постояла рядом, потом прошла на кухню.
Нина сидела за столом и читала, подперев щёку рукой. Пальцы, спокойные, неподвижные, лежали на раскрытой странице.
За окном заканчивалось лето.