Когда говорят о Великой Отечественной войне, нам, не видевшим тех лет, обычно сразу представляются картины боев, кадры из военных фильмов. Но война - не только то, что было на фронте. Это еще и то, как жили и трудились тысячи и тысячи семей в тылу. Как это было? В каких условиях жили люди, как росли их дети? Какой стала жизнь после окончания войны? Об этом подробно написал Борис Васильевич Кривобоков из Алтайского края, вот его письмо.
«Я, Борис Васильевич Кривобоков, родился 1 марта 1941 года в крестьянской семье. Мои родители – Василий Григорьевич и Марина Григорьевна Кривобоковы, оба 1912 года рождения.
Родился я четвертым ребенком. У меня были два старших брата и сестра. Жили мы в селе Ануйском Смоленского района Алтайского края. Село было большое, расположенное на двух реках, на нескольких островах. В нем было пять колхозов. Родители мои работали в колхозе «Буревестник», отец был бригадиром, а мать пекарем.
В селе было пять школ: четыре начальных и одна семилетка. Мы учились в начальной в «Буревестнике», а затем в семилетке, которая находилась в центре села, около церкви. И все было бы хорошо, если бы не война…
Страшная весть
В нашей жизни все перевернулось. Маме в сорок первом было 29 лет, нас, детей, четверо, старшему всего десять. Отца забрали на фронт 12 июля, а уже в декабре пришло сообщение: «Ваш муж и отец пропал без вести». Хорошо, что с нами жила бабушка (ей в ту пору было 62 года). А нас, детвору, стали называть подранками, то есть безотцовщиной.
Так начались наши мытарства. Мать несколько раз ходила в военкомат узнавать об отце – за восемнадцать километров, в село Смоленское. Ей отвечали: «Ваш муж пропал без вести, может быть, попал в плен. Никакими льготами мы не помогаем, живите, как хотите, как сможете». Вот так относились ко всем семьям, в которых мужья и отцы пропали без вести.
И только в 1992 году нам удалось узнать, что папа погиб и похоронен в братской могиле в Калининской области (ныне Тверская).
Из сельского совета Ануйска на фронт ушли 967 человек, а вернулись 338 раненых и калек.
Что было в тылу
Мама рассказывала, что заставляли работать, несмотря на наличие в семье маленьких детей, приходилось выполнять самую трудную работу, отказаться она и другие женщины не могли. В первый год войны голода не было, потому что жили старыми запасами, а с 1943-го по 1947 годы были страшно голодные. Налоги было на все: молоко, картошку, яйца, мясо, шерсть – все должны были сдавать по плану. 700-1000 литров молока, 30 яиц с несушки, 50 килограммов мяса, если в хозяйстве были овцы – по полторы шкуры с овцы. И плюс денежный налог. Работали в колхозе от зари до зари, домохозяйки оставляли детей на ночь одних, а кто детей не имел – те жили на работе день и ночь, даже в баню не отпускали – мылись когда случится там же.
Питались кто чем мог. Сажали картошку, кукурузу, подсолнух для продажи в городе, в который ходили зимой пешком за пятьдесят километров. На вырученные деньги покупали соевый жмых, а остатками платили налог. Сеяли лен, из которого ткали дома полотно и шили всем рубашки, штаны, юбки, кофты.
В колхозе работали за трудодни, в год вырабатывали по 300-600 трудодней. В конце года на них выдавали зерно, в основном рожь. Наша семья получала на пропитание 30-60 килограммов в год. Но основой питания была картошка, из которой пекли хлеб: терли и добавляли горсть ржаной муки.
До лета картошки не хватало - с нового года обрезали края с глазками для посадки весной. Огороды не пахали, потому что техники не было, а здоровых лошадей всех забрали на фронт. Огороды копали вручную в основном ребятишки и старики. В некоторых семьях обучали возить и копать коров, а другие семьи запрягались вами в плуг – и пахали.
В колхозе работали в основном женщины и ребятишки, которым пришлось бросить школу. Мой старший брат бросил учиться в 1943 году, не окончив и трех классов, и многие его ровесники, а то и младше поступили так же, в 11-12 лет ушли работать в колхоз. Работы было очень много: пахали, сеяли, возили копны сена, отвозили солому от молотилок. Кто постарше – стояли у стога и метали сено вилами. Топтали из навоза кизяки для отопления школ (дров не было), заготовляли хворост. Каждая семья, в которой были дети-ученики, должна была заготовить для школы два воза хвороста или 1000 штук кизяка на каждого ребенка.
В 1942 году в деревню прислали тридцать семей - немцев с Поволжья. Мы жили плохо, голодали, а немцы – еще хуже. Их привезли зимой, расселили всех кое-как, а с весны они начали выкапывать для себя землянки, вместо крыши – плетень с травой, все это засыпалось землей. Лежанки и стол – все было из платов и обмазано глиной. Мужчин-немцев и молодых парней и девушек забирали в трудовой лагерь. А голодовали они еще хуже нашего…
Год Победы
Помню 1945 год, День Победы. В нашей избе уже были сожжены сенки, полы, потолок в одной комнате, потому что нечем было топить. К нам пришли пять женщин, и все плакали в голос, потому что у каждой их них не вернулся муж с войны… Я на всю жизнь запомнил этот плач.
Когда закончилась война, все думали, что будет легче. Но это был обман – голод вступил в самый разгар. Страна в разрухе, техники нет, налоги увеличили… Денег на хлеб нет, картошки не хватает, если что придется, все что могло быть пищей. Весной – кандык, лопух, листья смородины, мерзлую картошку. Осенью, бывало, бросали гнилую на огороде, а весной она подбиралась за милую душу. Из этой картошки пекли ландорики.
Мы жили около государственных амбаров, где хранилось зерно для государства, зимой его увозили в город по замерзшим рекам, так как дорог и мостов не было. Мыши и крысы прогрызали полы и подтачивали зерно, утаскивали его в свои норки. Мы, ребятня, выгребали это зерно вместе с землей и крысиным пометом, мыли и ели. Помню я нашего хомяка: мы с сестрой раскопали нору и нашли хомячий запас – два ведра чистой пшеницы. Мама старая (так мы звали нашу бабушку) столкла это зерно в ступе и напекла ландориков – это был для нас праздник на целых две недели.
Во время вскрытия рек лед вырывал с корнем камыш, кугу, аир, а на корнях у этих растений были съедобные наросты. Мы собирали их между льдин в заторах и ели, перепрыгивая с одной льдины на другую. И один пацан утонул в бурлящей воде… Но это нас не остановило – подгонял голод. Помню, лег спать голодный, плачу: «Есть хочу…» А мама старая меня уговаривает: «Скоро у нас все будет: и хлеб, и мясо, и молоко». Помню, как-то летом сдох колхозный бык - сказали, что заразился. Его раздуло на жаре, запах стоял за километр, но за одну ночь от этого быка ничего не осталось – растащили и съели.
Мать приходила с работы ночью, а на рассвете – снова на работу. Старший брат работал шофером за пять километров от села, их не отпускали домой неделями. На фермах люди жили семьями, домой отпускали редко, ни выходных, ни отгулов не было – как в тюремном заключении, только что охраны не было, бригадир – царь, бог и отец, хотя и сам жил там с семьей.
Мы жили бедно, но рядом с нами были немцы – а те еще беднее. Они ходили по дворам, просили милостыню. Огородов, где можно было бы собрать гнилую картошку, у них не было. Помню, один пацан-немец зашел на чужой огород – женщина тяпкой размозжила ему голову насмерть, ее куда-то увезли, а мальчишку схоронили. Но мы, дети, играли с ними, сами голодали, но им помогали, как могли, и до сей поры у меня много друзей из немцев.
Обуви не было, снег еще не растает – а мы уже бегаем босиком, на ногах и на руках были цыпки, то есть трещины от грязи и сырости. Но летом они проходили.
Наконец-то в школу...
В 1948 году я пошел в школу, хотя принимали с восьми лет. Попал я туда случайно: пошел с братом посмотреть школу, а там учительница София Мироновна Меркулова увидела меня. Спросила, чей я, сколько мне лет, знаю ли буквы. Я ответил на все вопросы, а букварь знал назубок. Она повела меня в класс, там я написал на доске палочки с крючками. София Мироновна дала мне тетрадь, карандаш и букварь и велела, чтобы завтра я пришел в школу. Я обрадовался, схватил все это и побежал домой. Но это стало большим горем для матери, она заплакала, ведь ни одеть, ни обуть было нечего. Моя сестра в тот вечер сшила мне рубашку из своей юбки, выстирала штаны и починила на них порванную коленку. Но обуть все же было нечего – учиться я пошел босиком.
В том же году мой старший брат Павел ушел из семьи в зятья, в 17 лет женился на женщине, которая была старше его на четыре года. В то время почти все парни женились в 17-18 лет на женщинах старше себя, а потом их забирали в армию. Мой брат остался в колхозе, как мог, помогал нам. Мама часто плакала, глядя на нас: какие мы были худые, тонкие, с раздутыми животами… Очень больно вспоминать, но и нельзя все это забыть…»