Весной 1986 года фроловчанина Михаила Ржавскова мобилизовали на ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС. За три месяца он увидел всё: от жутких пейзажей рыжего леса до самоотверженности людей, боровшихся с невидимым врагом. В преддверии 40‑й годовщины трагедии он поделился своими воспоминаниями.
— Я недавно женился: молодой, влюблённый, полный радужных надежд. Мы с женой строили планы на медовый месяц, я уже взял отпуск… И тут — повестка: «Немедленно прибыть в военкомат».
Наспех собрал вещи, забежал к жене на работу — попрощаться. Через несколько часов был в эшелоне. О масштабах аварии тогда никто не имел представления.
О Чернобыле ходили страшные слухи. Говорили про «невидимую заразу, которая съедает людей». Больше всего пугала неизвестность.
В составе войск химзащиты я управлял военными автомобилями. Мы проводили дезактивацию, замеряли радиацию. Поначалу её не ощущали. Потом сами стали как дозиметры: едешь — и вдруг металлический привкус во рту. Включаешь прибор — он зашкаливает. Проедешь немного — показатели падают. Радиация играла с нами, как хищник с добычей.
Рядом со станцией был рыжий лес. Сосны приняли на себя облако радиоактивной пыли и погибли. Их сносили бульдозерами и закапывали в траншеях.
А в опустевших деревнях всё цвело и плодоносило. Вишни, яблоки, клубника — сочные, спелые, но никем не собранные. Во дворах на привязи оставались голодные собаки. Изредка встречались старики, не захотевшие покинуть родные места. Они сидели на завалинках и смотрели вслед с тоской — в их глазах читалась обречённая покорность судьбе.
К сожалению, находилось немало мародёров. Они бродили по брошенным домам, забирали всё подряд, не понимая, что «трофеи» стали переносчиками невидимой смерти. Позже именно из-за этих мародёров 30‑километровую зону оцепили, установив контрольно‑пропускные пункты и ограждения.
Мы собирали свинцовые слитки — по 40-60 кг каждый. Они валялись вокруг ЧАЭС, будто камни после апокалипсиса. Их с вертолётов сбрасывали в реактор, пытаясь его заглушить в первые дни после аварии. А он, как извергающийся вулкан, всё вышвыривал обратно.
Несколько раз ездил к самому реактору — заливать территорию специальной жидкостью, которая тонкой плёнкой «прибивала» пыль к земле, не давая ей подниматься в воздух.
В целом картина тех дней запомнилась как одна большая рабочая площадка — будто гигантская стройка идёт. Шум, грохот, рёв двигателей, люди суетятся, каждый занят своим делом. Работа кипела круглосуточно, без передышки. Жили в полевых условиях. Лето выдалось жарким, а мы носили тяжёлую защитную робу… Но никто не жаловался. Все понимали: надо остановить распространение радиации.
Через три месяца мне приказали возвращаться: доза, которую я набрал, считалась критической. Здоровье, конечно, пострадало, но больше — психика. Сны, тревоги, внутреннее напряжение — всё это стало частью моей жизни. Мысли снова и снова возвращались туда, к станции, к тем дням.
Переключиться помогли семья, друзья, работа. Они вывели меня из «зоны отчуждения». Но я не забыл. Ни рыжий лес, ни глаза стариков, ни товарищей, которых уже нет с нами. А свою историю вам рассказал, чтобы помнили не только дату, но и людей. Чтобы знали: героизм — это не подвиги ради славы, а работа, которую надо сделать, даже когда страшно.
Записала Лидия Ларионова.
Фото: Людмила Измайлова.