Прощание...

ПРОЩАНИЕ

Шёл 1988 год. Гоша сидел у окна на кухне и в третий раз перечитывал телеграмму — буквы расплывались перед глазами, словно слёзы уже подступали к горлу: «Бабушка очень слабая. Если хочешь попрощаться и застать её живой — приезжай, - мама».

— Любаша, — он повернулся к жене, голос дрожал, а руки невольно сжимались в кулаки, — мне нужно ехать. Сейчас. Я не могу её потерять, не увидев в последний раз…

Люба подошла, обняла его сзади, уткнулась носом в плечо. Он почувствовал, как её тело слегка вздрагивает — она тоже сдерживала слёзы.

— Конечно, Гош, — прошептала она, голос срывался. — Бери отпуск. Мы с Настенькой будем ждать. Будем молиться, чтобы ты успел…
Он сжал её руку, поцеловал в макушку, стараясь передать всю свою любовь и благодарность

В Галиче

Дом бабушки встретил его тишиной и запахом сухих трав. Тётя Капа, они с мужем специально приехали из Ленинграда, вышла на крыльцо — глаза красные от слёз, лицо осунулось.

— Гошенька, милый… — она обхватила его лицо ладонями, — она тебя ждёт. Держится только ради тебя.
Пётр Михайлович молча обнял его за плечи.

Бабушка лежала на кровати — такая худая, что казалось, вот‑вот исчезнет. Но когда Гоша сел рядом и взял её руку, её глаза ожили. Он почувствовал, как в груди что‑то сжимается от боли и нежности одновременно.

— Бабушка… — голос дрогнул. Гоша сглотнул комок в горле, осторожно погладил её ладонь, стараясь передать через это прикосновение всю свою любовь. — Я здесь. Я приехал. И я так благодарен, что успел…

Она уже не могла говорить, но была в ясной памяти, веки ее дрогнули — то ли моргнула, то ли попыталась улыбнуться. Гоша прижался лбом к её руке, такой холодной и невесомой, и прошептал:

— Я помню всё, бабуль. Помню, как мы ездили в Ленинград, когда я был совсем маленьким. Ты водила меня по набережным, показывала дворцы… Я тогда всё спрашивал: «А что там, за поворотом?» А ты смеялась и говорила: «Пойдём посмотрим, внучек!»

Он замолчал на мгновение, вспоминая, и улыбка тронула его губы.
— Помню наши танцы под «Волну моей памяти». Ты кружила меня, а я спотыкался о твои тапочки, и мы хохотали до слёз… Ты всегда умела превратить обычный вечер в праздник.

Слёзы катились по его щекам, падая на одеяло. Бабушка слушала, её глаза блестели — в них читалась такая глубокая, всепрощающая любовь, что Гоше казалось: он чувствует её тепло физически, как в детстве, когда она укрывала его одеялом и шептала: «Спи, мой хороший, бабушка рядом».

— И я помню твою любовь, бабуль, — продолжил он. Голос звучал тише, но твёрже. — Она всегда со мной. В каждом добром слове, в каждом решении поступить правильно, в том, как я стараюсь быть хорошим отцом для Настеньки… Это всё от тебя. Спасибо тебе за это тепло, за эту силу, которую ты мне дала.

Её пальцы чуть сжались в ответ — едва заметное, но такое важное движение. Гоша накрыл её руку своей, согревая, как когда‑то она согревала его.

— Я так тебя люблю… — прошептал он. — И всегда буду любить. Ты навсегда в моём сердце.

Три дня пролетели мгновенно. Утром четвёртого дня тётя Капа заглянула в комнату:

— Гоша, поезд через два часа…

Он кивнул, не в силах говорить. Снова сел у кровати и взял бабушку за руку — теперь уже крепче, будто пытаясь передать ей часть своей жизненной силы.

«— Я должен ехать, бабуль», — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я вернусь, слышишь? Обязательно вернусь. И расскажу тебе, как Настенька научилась кататься на велосипеде, как Люба печет вкуснейшие блинчики… Мы ещё потанцуем под «Волну моей памяти», ладно?

Он наклонился и осторожно поцеловал её в лоб — так, как она целовала его в детстве перед сном.

— Спасибо за всё. За любовь, за тепло, за эти воспоминания, которые будут согревать меня всю жизнь. Я тебя никогда не забуду.

Накануне возвращения в Нижнеудинск

Перед отъездом Гоша позвонил Любе из Галича.

— Любаш, — торопливо заговорил он, — рейс задерживают на несколько часов. Предупреди начальника, что я приеду позже. Не волнуйся, всё в порядке, просто небольшая задержка.

Люба вздохнула:

— Хорошо, Гоша. Буду ждать. Береги себя.

Из‑за этой задержки Любе пришлось оставить Настеньку всего на несколько минут у соседки — нужно было срочно забежать к начальнику передать просьбу Гоши. Когда она вернулась и увидела, что Настя не двигается — будто просто спит, — сердце у неё оборвалось. Она тут же вызвала скорую, но та всё не ехала. Не в силах сидеть на месте, Люба выбежала на улицу.

У подъезда стояла машина замкомандира дивизии. Узнав, в чём дело, офицер без лишних слов вызвался помочь и тут же отвёз Любу с Настенькой в больницу.

В коридоре реанимации Люба металась из стороны в сторону, заламывая руки.

— Почему так долго? Почему они не выходят?.. — шептала она, глотая слёзы.

Аэропорт Нижнеудинска.

Гоша шёл к выходу, когда из динамиков раздалось:

— Пассажир Зиновьев! Подойдите к справочному бюро. Для вас есть сообщение.

Внутри всё оборвалось. В груди застучало: «Только не они. Только не Любаша и Настенька…»

Мужчина за стойкой сочувственно посмотрел на него:

— Ваша жена и дочь в реанимации районной больницы.

Мир потемнел. Гоша схватился за край стойки, чтобы не упасть.

— Как?.. Когда?..

— Несколько часов назад. Подробности в больнице.

Он бежал, не помня себя. В коридоре реанимации увидел Любашу — она сидела, сжавшись в комок, лицо залито слезами.

— Люба… — он упал перед ней на колени, схватил за руки. — Что случилось?

Люба подняла на него глаза, и тоже упала перед ним на колени, ее глаза были полные отчаяния:

— Я всего на полчаса отошла… Попросила соседку присмотреть. А когда вернулась, Настя лежала на полу… Она просто… заснула и не просыпалась…

Они обнялись, дрожащие, потерянные. Гоша гладил её по волосам, шептал:

— Всё будет хорошо. Мы справимся. Настенька сильная, она выкарабкается.

К ним подошла пожилая женщина в больничной пижаме — баба Катя.

— Не плачьте, милая, — тихо сказала она, осторожно касаясь плеча Любы. — Девочка ваша — долгожитель. Вижу я это. Всё будет хорошо, вот увидите. Она ещё внуков вам нарожает, даст Бог.

Как позже выяснилось, баба Катя была известной местной целительницей — о ней знали даже в области. Её сын руководил терапевтическим отделением районной больницы, что, возможно, тоже сыграло свою роль. Баба Катя молилась за Настеньку и твёрдо сказала:

— Девочке нужен куриный бульон. Это поможет ей набраться сил.

Гоша остался с Настенькой в больнице, а Люба поспешила домой — сварить тот самый бульон.

По дороге ей встретилась целая свора собак: они окружили женщину, оскалились, угрожающе зарычали. Но Люба была так сосредоточена на своей цели — поскорее приготовить бульон для дочки, — что, казалось, сама решимость и любовь придали ей силы.

— Пропустите меня! — твёрдо сказала она, глядя прямо в глаза вожаку стаи. — Мне нужно к моей девочке.

Собаки замерли на мгновение, а затем отступили, расступились, пропуская её.

Когда Люба принесла бульон, Настенька ненадолго очнулась. Она посмотрела на маму мутными глазами и прошептала:

— Мам, я так устала…

Люба разрыдалась, прижимая дочку к груди:

— Потерпи, солнышко, потерпи ещё немного. Ты у меня такая сильная…

Врачи решили вызвать санавиацию и перевести девочку вместе с мамой в Иркутск.

Иркутск. Больничная палата
Доктор — молоденький бурят с добрыми и очень умными глазами — посмотрел на Любашу.

— Диагноз ясен. Мы начнём лечение. Шансы хорошие, но предстоит борьба. Вы должны быть сильными ради дочки.

Люба зарыдала — на этот раз от облегчения. Лечение было долгим и тяжелым. Люба с Настенькой вернулись из Иркутска в январе. Настя постепенно восстанавливалась. Единственное, что напоминало о тяжёлой болезни, — слабые ножки: они быстро уставали, и Любе часто приходилось брать дочку на руки. Настенька прижималась к маме и шептала:
— Мам, а когда я снова смогу бегать?
— Скоро, солнышко, скоро, — отвечала Люба, целуя её в макушку. — Главное, что ты с нами.

8 марта семья была у друзей. По дороге обратно Гоша взял Настеньку на руки.
— Держись крепче, принцесса! — улыбнулся он.
Но тротуар был скользким. Гоша поскользнулся и инстинктивно развернулся, чтобы защитить дочку. Удар, острая боль в ноге…
— Папа, ты не ушибся? — Настенька испуганно заглянула ему в глаза.
— Нет, солнышко, всё в порядке, — он улыбнулся, хотя боль была невыносимой. — Просто немного упал. Ничего страшного, правда.

К счастью, вместе с ними был Сергей Булкин, лучший друг Гоши,который не раз доказывал свою преданность. Однажды он даже отдал Гоше и Любе комнату в коммуналке, а сам остался жить в общежитии. И вот теперь, когда Гоша сломал лодыжку, Сергеей практически донёс его на себе до травмпункта.

— Держись, брат, — шептал Булкин, поддерживая Гошу. — Всё наладится. Главное, Настенька идёт на поправку.

Перелом лодыжки, гипс.

19 марта почтальон принёс телеграмму: «Бабушка Мария Николаевна скончалась».

Гоша сидел на койке, сжимая листок бумаги, и плакал — горько, безутешно. Он не смог быть рядом в последний момент, не смог проститься как следует…

— Прости меня, бабуль, — шептал он, уткнувшись лицом в ладони. — Я так хотел успеть… Я так хотел сказать тебе ещё раз, как сильно я тебя люблю…

Люба подошла бесшумно, села рядом, обняла его за плечи.

— Гоша, — тихо сказала она, — бабушка знала. Она всегда знала, как ты её любишь. Ты успел с ней попрощаться, успел сказать всё самое главное. Она ушла, чувствуя твою любовь.

Он поднял на неё заплаканные глаза:
— Но я не смог быть рядом в последнюю минуту…

— Зато ты был рядом, когда это было важнее всего — когда она нуждалась в твоём тепле, в твоих словах, в твоей любви. Этого никто не отнимет.

Гоша глубоко вздохнул, вытер слёзы и посмотрел на Настеньку, которая, несмотря на слабость, пыталась изобразить улыбку:
— Пап, а давай я тебе спою ту песенку, которую бабушка любила?

Девочка запела дрожащим голоском: «Когда это было, когда это было во сне наяву…» Гоша и Люба подхватили, и в этой песне, в их общем пении, они почувствовали, что бабушка где‑то рядом — улыбается им, гордится ими, благословляет их.

Вечером, когда Настенька уснула, Гоша и Люба сели на кухне, обнявшись. Люба хотела поддержать мужа и заговорила первой. Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Я в больнице всё время вспоминала, как ты бежал к нам через весь аэропорт, когда узнал про Настеньку. Ты был такой бледный, такой испуганный… но такой решительный. Я сразу поняла: теперь всё будет хорошо, потому что ты с нами. У Насти с тобой очень тесная связь, стоит тебе хоть ненадолго уехать, она тут же заболевает.

Гоша взял её руки в свои:
— Мы прошли через столько испытаний… Но мы стали только крепче. И знаешь, что? Я благодарен за всё. За боль, за страх, за эти бессонные ночи в больнице — потому что они показали мне, как сильно я вас люблю. И как важна каждая минута, проведённая с теми, кто дорог.

Люба склонила голову ему на плечо:
— Да, Гош. И я благодарна за всё. За то, что Настенька поправилась. За то, что у нас есть друзья. За память о твоей бабушке — она научила нас главному: любить без оглядки, любить так, чтобы эта любовь оставалась с людьми даже после того, как мы уйдём.

Гоша обнял её крепче:
— И мы будем так любить. И передавать эту любовь дальше — Настеньке, нашим будущим детям и внукам… Это и есть самое главное наследство, которое нам досталось от бабушки.

Настенька в своей кроватке слегка пошевелилась во сне, улыбнулась чему‑то и прошептала:
— Бабушка…

Гоша и Люба переглянулись и улыбнулись. Они поняли: бабушка рядом. Её любовь никуда не исчезла — она живёт в их сердцах, в их семье, в каждом добром слове и поступке. И будет жить вечно.

Через год. Ленинград

Гоша стоял перед мастерской по изготовлению памятников, разглядывая образцы. В груди всё ещё болела рана от утраты, но он знал: пора выполнить то, что давно решил. Нужно достойно почтить память бабушки.

Он выбрал строгий, но красивый памятник — из тёмного гранита, с массивным чугунным крестом. Мастер, пожилой мужчина с грубоватыми руками, понимающе кивнул:

— Хороший выбор. Солидно и с достоинством. Сделаем в лучшем виде.

Гоша долго думал над надписью. Хотелось передать всю глубину чувств, но при этом не перегружать камень словами. В итоге остановился на простом:

«Мария Николаевна Зиновьева
1911–1989
С бесконечной любовью и благодарностью»

Когда памятник был готов, Гоша позвонил отчиму Александру, которого всегда называл папой:

— Пап, — голос его слегка дрожал, — пора ставить памятник в Галиче. Поможешь мне?

— Конечно, Гоша, — сразу отозвался Александр. — Когда выезжаем?

— Через неделю. Я всё организую.

Галич. Кладбище

Ранним летним утром Гоша и Александр приехали на кладбище. Воздух был свежим, пахло скошенной травой и цветами. Они подошли к могиле.

Александр разложил инструменты:

— Ну что, сынок, давай приступим.

Они работали молча, но в этом молчании не было напряжения — только общая цель, общее дело памяти. Гоша аккуратно выравнивал плиту, Александр проверял уровень. Каждый удар молотка, каждый поворот винта были наполнены смыслом — это был их способ сказать «спасибо», их возможность ещё раз прикоснуться к тому, что осталось от бабушки.

Когда памятник занял своё место, Гоша отступил на шаг и долго смотрел на него. В глазах стояли слёзы, но на губах была улыбка.

— Вот и всё, бабуль, — тихо произнёс он. — Теперь ты будешь здесь, навсегда. Я знаю, ты не любила лишнего пафоса, но этот памятник… он такой же крепкий и надёжный, как ты. Как твоя любовь.

Александр положил руку ему на плечо:
— Она была удивительной женщиной. И воспитала удивительного человека. Ты — её продолжение, Гоша. Её любовь живёт в тебе, в твоей семье.

Гоша кивнул:
— Да, пап. И я постараюсь передать это Настеньке. Чтобы и она знала, какой была её прабабушка.

Они положили на могилу цветы — те самые гладиолусы, которые бабушка так любила. Александр достал из сумки две свечи, зажёг их:
— Пусть горят в её память.

Дома. Вечер того же дня

Гоша позвонил Любе. Настенька тут же выхватила трубку:

— Папа! Ну как там бабушкин памятник? Красивый?

— Очень красивый, солнышко, — улыбнулся Гоша. — Тёмный, строгий, с большим крестом. Бабушка бы одобрила.

— А ты сказал ей, что я уже почти совсем здорова? И что я научилась читать пять слов?

Гоша почувствовал, как к горлу подступает комок:
— Конечно, сказал. И ещё сказал, что ты самая лучшая внучка на свете. Бабушка очень тобой гордится.

Люба взяла трубку:
— Гош, как ты?

— Лучше, — искренне ответил он. — Сегодня я наконец смог попрощаться по‑настоящему. Теперь я знаю, что бабушка всегда будет с нами. В наших сердцах, в наших словах, в том, как мы живём.

— И в том, как мы любим друг друга, — добавила Люба. — Мы передадим это Настеньке, да?

— Да, — твёрдо сказал Гоша. — Это самое главное наследство, которое нам досталось. Любовь, которая не кончается.

Спустя неделю. Галич

Подруги Марии Николаевны пришли на кладбище.Это были: Вера Адамовна с дочерью Людмилой, Катя Бухлаева и ее сестра Валентина, Сизовы Володя и Людмила. Они долго стояли у новой могилы, молча глядя на памятник. Вера Адамовна вытерла слезу:

— Какой красивый… Гошенька всё сделал правильно. Мария бы порадовалась.

Сизов кивнул:
— Он вырос настоящим мужчиной. Таким, каким она его воспитывала.

Они положили ещё один букет цветов и перекрестились. Ветер шевельнул листья деревьев, словно тихий шёпот одобрения. Где‑то высоко в небе пролетела птица — возможно, это была, душа бабушки, которая смотрела на своих друзей и улыбалась.