Валентина Ивановна купила билет в воскресенье утром, пока все ещё спали.
Италия. Флоренция. Две недели. Одна.
Она сидела за кухонным столом с телефоном в руках, и курсор мигал на странице оплаты, и она думала: сейчас нажму — и всё изменится. Не знала ещё, насколько окажется права.
Нажала.
Билет был куплен. Отель забронирован. Две недели во Флоренции — в сентябре, когда схлынут туристы и останется только город, камень, свет и она сама.
Она закрыла телефон. Допила чай. Поставила чашку в раковину.
За окном просыпалась улица. Где-то в комнатах спали Серёжа с Мариной — они приехали на её день рождения вчера и остались ночевать. Внуки — Тимофей и Соня — сопели в детской, где раньше спал Серёжа.
Вчера ей исполнилось шестьдесят.
День рождения был как всегда.
Дети приехали, накрыли стол, купили торт. Серёжа сказал тост — хороший, про то, какая она мама. Дочка Ира позвонила из Петербурга, потому что не смогла приехать, говорила долго, тепло. Зять Миша — Серёжин — сказал что-то про здоровье и долголетие. Внуки подарили рисунки, которые она потом аккуратно сложила в папку, как складывала все их рисунки с рождения.
Всё было хорошо. Правильно. Как надо.
И в какой-то момент — Валентина Ивановна не могла потом точно сказать, в какой именно — она поняла, что сидит за своим столом, в своём доме, окружённая своей семьёй, и чувствует себя гостьей. Не хозяйкой. Гостьей на собственном празднике.
Серёжа и Миша говорили о футболе. Марина рассказывала про детский сад Тимофея. Внуки смотрели мультики на планшете. Всем было хорошо. Все были заняты.
Она сидела, улыбалась и думала: шестьдесят лет. Что я хочу? Не для них — для себя. Что я хочу?
Ответ пришёл неожиданно и очень просто.
Флоренцию.
Она хотела Флоренцию. Давно — лет тридцать, наверное. С тех пор, как увидела в журнале фотографию — рассвет над рекой Арно, мост, отражение в воде. Вырвала страницу, хранила в книге. Книга давно потерялась, но фотография где-то осела в памяти и не уходила.
Тридцать лет она собиралась в Флоренцию. Сначала не было денег. Потом — маленькие дети. Потом — болела мама, потом — умер муж Коля, потом — надо было помочь Серёже с ипотекой, потом — Ира поступала в институт, потом — внуки, потом, потом, потом.
Шестьдесят лет. Потом закончилось.
Серёжа узнал в воскресенье за завтраком.
Она сказала просто — как говорят о чём-то решённом:
— Серёж, я в сентябре еду во Флоренцию. Две недели.
Он поднял голову от тарелки.
— Куда?
— Во Флоренцию. Италия. Я давно хотела.
— Одна?
— Одна.
Марина переглянулась с мужем. Тимофей невозмутимо ел кашу.
— Мам, — сказал Серёжа медленно. — Ты серьёзно?
— Серьёзно. Билет уже куплен.
— Одна, в шестьдесят лет, в Италию? — в голосе его было что-то, что она не сразу опознала. Потом опознала: растерянность. Как у человека, которому сказали что-то, чего он не ожидал и не знает, как обработать.
— Именно, — сказала она.
— А если что-то случится?
— Что случится?
— Ну... мало ли. Здоровье, язык, ты же не знаешь итальянского...
— Серёжа, — она посмотрела на сына. — Мне шестьдесят лет. Я вырастила двоих детей. Я пережила папину болезнь и похороны. Я тридцать лет работала в школе. Я справлюсь с Флоренцией.
Он замолчал. Марина смотрела в свою тарелку.
За завтраком больше не говорили об Италии.
Ира позвонила в понедельник.
Серёжа, видимо, успел рассказать — они всегда так, сначала посовещаются между собой, потом выходят с общей позицией. Она знала этот порядок с детства.
— Мама, что происходит?
— Ничего не происходит, Ир. Я еду в Флоренцию.
— Мама, это несерьёзно.
— Почему?
— Потому что... — Ира запнулась. — Потому что ты одна. Потому что тебе не двадцать лет. Потому что мы будем волноваться.
— Вы будете волноваться две недели, — сказала Валентина Ивановна. — А я тридцать лет ждала. Мне кажется, это честный обмен.
— Мама, ты эгоистично поступаешь.
Она помолчала. Эгоистично. Интересное слово.
— Ира, — сказала она наконец. — Когда ты последний раз ездила в отпуск с Димой без детей?
— При чём здесь...
— При том. Ты ездила. Серёжа ездил. Папа твой — царство небесное — каждый год ездил на рыбалку с друзьями, две недели, без семьи, и это было нормально. Я еду во Флоренцию один раз в шестьдесят лет — и это эгоизм?
Молчание.
— Мама, мы просто беспокоимся.
— Я знаю, — сказала она мягко. — Я люблю вас за это. Но я еду.
Ира положила трубку. Перезвонила через два дня — уже спокойнее, но разговор был коротким. Серёжа не звонил неделю. Марина написала сообщение — «удачной поездки» — сухо, вежливо, как пишут малознакомым людям.
Валентина Ивановна читала итальянские разговорники и учила слова.
Buongiorno. Grazie. Dov'è il museo?
Доброе утро. Спасибо. Где музей?
Флоренция началась с запаха.
Она вышла из аэропорта — и воздух был другим. Тёплым, сухим, с чем-то каменным и старым внутри. Она остановилась прямо на выходе, закрыла глаза на секунду.
Вот оно.
Отель был маленький, в старом районе — узкая улица, тяжёлая деревянная дверь, комната с видом на черепичные крыши. Она поставила чемодан, подошла к окну и долго стояла, просто смотрела.
Первые три дня она ходила одна по музеям. Уффици — три часа, не торопясь, без экскурсии, без группы, которая тянет вперёд. Она стояла перед «Весной» Боттичелли столько, сколько хотела — наверное, минут сорок, — и никто не говорил «идём, нас ждут».
Никто её нигде не ждал.
