— Оля, ты как? — голос подруги звучал обеспокоенно, но я не могла ответить. Слова застревали в горле, словно комок шерсти. Я лишь слабо кивнула, пытаясь проглотить накатывающие слезы.
— Она совсем плоха, — прошептал Андрей, муж. — Врачи говорят, шансов мало.
Я лежала в больничной палате, а мир вокруг меня сужался до размеров белой простыни и гула аппаратуры. Еще месяц назад я была полной сил, строила планы на будущее, радовалась каждой мелочи. А теперь… Теперь я боялась даже дышать, потому что каждый вдох отдавался болью, а выдох – страхом, что это последний.
Моя жизнь внезапно дала трещину. Сначала – банальная простуда, которая стремительно переросла в нечто куда более серьезное. Диагноз врачей звучал как приговор: редкое аутоиммунное заболевание. Организм атаковал сам себя, отравленный ядом, который, как выяснилось позже, я сама же и впустила в свою жизнь.
Андрей был рядом. По крайней мере, так мне казалось. Он приносил фрукты, читал вслух, держал мою руку. Но что-то в его глазах меня настораживало. Какая-то отстраненность, какая-то нервозность, которую он старательно скрывал за маской заботливого мужа.
— Тебе нужно подписать вот эти бумаги, — сказал он однажды, протягивая мне папку с документами. — Это для оформления страховки. Без них в нашей клинике лечиться нельзя.
Я посмотрела на него с недоумением. Страховка? Я не помнила, чтобы мы оформляли какие-то дополнительные полисы. Но боль и слабость брали своё, а его настойчивость не оставляла выбора.
— Ты уверена, что это просто страховка? — выдавила я.
— Конечно, милая. Все для твоего блага. Тебе сейчас не стоит ни о чем думать. Я всё взял на себя, — он улыбнулся, но эта улыбка не касалась его глаз.
Я подписала. Не читая. Доверяя человеку, который поклялся любить меня в болезни и в здравии. Доверяя так слепо, что даже не заметила, как он подсунул мне, по сути, предсмертный приговор.
Шли дни. Мое состояние ухудшалось. Друзья навещали, приносили передачи, но видели лишь бледную тень прежней себя. Единственная, кто не терял надежды, была моя мама. Она приезжала каждый день, приносила домашние котлеты, от которых я даже не могла откусить, но её присутствие успокаивало.
— Ты только держись, доченька, — шептала она, гладя меня по голове. — Я верю, ты справишься.
Но силы покидали меня. Однажды ночью я проснулась от резкой боли в животе. Крикнула. Прибежала медсестра, потом Андрей. Его лицо было искажено паникой.
— Что случилось? — спросил он, его голос дрожал.
— Больно, — простонала я.
Медсестра что-то суетилась, ставила капельницу. Андрей смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не жалость, а… страх? Нет, не страх. Что-то другое. Разочарование?
— Ты должна подписать, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Это последний шанс.
— Что? — Я едва могла говорить.
— Эти бумаги. Чтобы перевести тебя в другую клинику. С лучшими специалистами.
Я снова посмотрела на папку. Она казалась тяжелее, чем раньше. Внутри что-то ёкнуло. Что-то не так.
— Я не могу, Андрей. Я… не вижу.
— Я помогу, — он взял мою руку, ту, что не была подключена к капельнице, и поднес к листу. — Вот здесь. И здесь.
Я подписала. Снова. Опять доверившись, опять не глядя. Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в забытьё, – его напряженное лицо и стремительный взгляд, полный какой-то холодной решимости.
Я очнулась от запаха свежесваренного кофе. Яркий свет бил в глаза. Я чувствовала себя… хорошо. Не было боли. Не было слабости. Я села на кровати. Вместо больничной койки – мягкий матрас, вместо гула аппаратуры – пение птиц за окном.
Я была дома. На нашей спальне. Рядом, на подушке, лежал Андрей. Он спал. Лицо его было расслабленным, без той прежней нервозности.
Что произошло? Я встала, прошла к зеркалу. Бледная, конечно, но живая. Без намёка на смертельную болезнь. Я ощупала живот – никаких следов операций.
В этот момент Андрей проснулся. Увидев меня, он вскочил, бросился ко мне, обнял.
— Оля! Ты очнулась! Слава богу!
— Андрей, что произошло? Где я? Какая клиника?
Он замялся.
— Ты… ты была в больнице. Очень долго. Но теперь ты дома. Всё хорошо.
— Но как? Я же… я чуть не умерла. Ты сам сказал…
— Это долгая история, — он отвёл взгляд. — Главное, что ты здесь.
Я чувствовала, что он что-то скрывает. Что-то важное. Я не могла поверить в свое чудесное исцеление.
— Покажи мне те бумаги, — сказала я твёрдо. — Те, которые я подписывала.
Он замер. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Но ты должна быть готова.
Он ушёл и вернулся с той самой папкой. Я взяла её дрожащими руками. Страховой полис. Договор на лечение в частной клинике. И… договор купли-продажи. Часть моей доли в нашей квартире.
Я смотрела на него, пытаясь понять.
— Андрей… что это?
— Это… это было условием. Чтобы получить доступ к экспериментальному лечению. Они обещали полную анонимность и гарантированный результат. Но взамен… им нужна была гарантия. Часть твоей собственности.
— Ты продал часть нашей квартиры? Мою квартиру? Чтобы меня «лечить»?
— Это было необходимо, Оля! Ты умирала! Я не мог тебя потерять!
— А ты не мог сказать мне? — мой голос дрожал от возмущения. — Ты не мог спросить? Ты просто взял и подписал за меня?
— Ты была слишком слаба! Ты бы не справилась с этим!
— Ты решил за меня! Ты решил, что тебе виднее! — я отступила назад, чувствуя, как в груди нарастает гнев, смешанный с обидой. — Ты знал, что это была ловушка? Ты знал, что там есть пункт, который позволяет им…
Я остановилась. В голове промелькнула смутная мысль. В той первой бумаге, которую я подписала, были не только данные о лечении. Было ещё что-то. Какой-то пункт, который я пропустила в слабости и доверии.
— Что за пункт? — спросил Андрей, уловив мою мысль.
— Я не помню… Я не читала… — Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. — Там было что-то про… про мою долю. Что в случае… если я не выживу…
Андрей замер. Его лицо стало пепельным.
— Не выживешь? — прошептал он. — Оля, это… это был просто юридический термин. Страховка. Если бы что-то случилось…
— Если бы что-то случилось, ты бы получил часть квартиры? — я смотрела на него, и вся его забота, вся его любовь казались мне фальшивыми. — Ты бы получил всё?
Он молчал. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Ты знал, — сказала я. — Ты знал, что последняя фраза в договоре — это ловушка. И ты ею воспользовался.
— Нет! Оля, я люблю тебя! Я не хотел!
— Ты хотел получить квартиру. Ты хотел, чтобы я исчезла, а ты остался при своих. Ты подсунул мне бумаги, зная, что я слаба, что не смогу прочитать. Ты обрек меня на смерть, чтобы… чтобы завладеть всем.
Слёзы текли по моим щекам, но это были слёзы не слабости, а ярости. Ярости от предательства. Ярости от того, что я доверила свою жизнь человеку, который был готов её забрать.
— Ты знал, что они сделали со мной? — спросила я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Это было не лечение, да? Это было… что-то другое.
Андрей закрыл лицо руками.
— Я… я не знал, что будет так. Они сказали, это просто процедура. Очищение. Но…
— Очищение? — Я рассмеялась. Это был истерический смех. — Ты обрек меня на эксперименты ради квартиры! Ты продал мою жизнь за квадратные метры!
Он поднял на меня глаза. В них была мольба.
— Оля, я был в отчаянии! Я не знал, что делать! Я испугался!
— Испугался? — Я шагнула к нему. — Ты испугался, что останешься ни с чем, если я умру от «болезни», которую ты, возможно, сам же и спровоцировал!
Он отшатнулся.
— Нет! Я бы никогда!
— Ты уже сделал это, Андрей. Ты подписал мой приговор. Ты обрек меня на эксперименты, которые чуть не убили меня. Ты хотел, чтобы я умерла.
Я посмотрела на него, и весь мой мир рухнул. Человек, которого я любила, который клялся в вечной любви, оказался чудовищем. Маска заботливого мужа слетела, обнажив холодный расчёт.
— Уходи, — сказала я тихо, но твердо. — Уходи. И никогда не возвращайся.
Он попытался возразить, но я не стала слушать. Я смотрела на него, и видела лишь отражение своей собственной глупости. Глупости, которая чуть не стоила мне жизни.
Я осталась одна. В доме, который теперь был наполовину моим, наполовину его. В доме, который напоминал мне о его предательстве. Но я была жива. И я знала, что смогу справиться. Смогу пройти через это.
Потому что я больше не подписываю бумаги, не глядя.
Как вы думаете — это была любовь со стороны мужа или холодный расчёт с самого начала?