Дело было в конце ноября девяносто пятого. Холод стоял собачий, ветер с реки пробирал до костей, а в стране творилось то, что в сводках сухо называли «наведением конституционного порядка». Первая Чеченская разгоралась, и в городах было неспокойно — слухи о диверсантах и всеобщая взвинченность.
Мы с Серёгой, моим другом, коллегой и напарником по уголовному розыску, в ту ночь заступили на патрулирование. Выявлять подозрительных лиц, искать террористов и прочую нечисть.
Для мобильности выделили нам потрепанный жизнью служебный УАЗик, который обогревался плохо, был весь ржавый и дырявый от старости. Печка выла как стая волков, но дула ледяным сквозняком.
Выкатав суточный лимит бензина, часам к двум ночи мы встали на пустом перекрестке. Город словно вымер. Фонари горели через один. Скука смертная, да и мороз крепчал.
— Не жарко, — поёжился я, потирая руки в перчатках, — долго мы так не протянем. Зуб на зуб не попадает. Надо бы согреться.
Серёга понятливо кивнул. Все в отделе звали его Забиякой за вздорный характер. Мужик он был не очень крепкий, но рисковый и, что важно в нашем деле, с понятиями. Денег у нас с собой, как водится в ту пору, было — кот наплакал. Зарплату ментам тогда платили... ну, скажем так, смешную.
— Забияка, — говорю я, — тут за углом кафешка ночная, «Бистро». Там Леха-бармен, ты ж его знаешь. Сходи, возьми в долг до получки «беленькой» бутылку и хоть хлеба с котлетой. Ты умеешь договариваться.
Серёга хмыкнул, поправил под курткой кобуру с пистолетом Макарова, родным, тяжелым.
— Жди, — коротко бросил он и нырнул в темноту.
Я остался в машине, коченея от холода. Прошло минут десять. Как вдруг ночную тишину разорвал грохот. Сначала я подумал — петарда. Потом ещё. И ещё. Восемь хлопков подряд, сухих и резких.
Я схватился за рацию и уже дверь УАЗика рванул, как понял: стреляют в той стороне, куда ушел Забияка. Сердце забилось с перебоями. Я выскочил на тротуар, рука сама легла на рукоять табельного.
Дверь кафе «Бистро» распахнулась, и оттуда, подсвеченный тусклым жёлтым светом, вышел Забияка. В одной руке он держал бутылку водки «Алвист», прижатую локтем к боку, в другой — авоську, из которой торчала нехитрая закуска и пакет сока «Вимм-Билль-Данн». Того самого, с веселым ушастым зверем на коробке. Серега шел неторопливо, вразвалочку. Ствол Макарова уже покоился в кобуре.
— Твою мать, Серёга! Что там?! Стрельба? Кто?!
— Спокойно, — Забияка довольно улыбнулся.
— В воздух.
— В какой, к лешему, воздух?!
— В потолок. Понимаешь, захожу, а там наши «подшефные» сидят, братва местная с района. Отдыхают культурно. Водку вкусную пьют. Увидели кобуру. Один, бычара такой, ржёт: «Глянь, братан, чё у мента под полой? Огурец солёный наверное вместо пистолета?». Остальные в хохот, мол, «зачем пришёл, начальник, огурцами торговать?».
Забияка уселся в УАЗик, поставил бутылку на торпеду и, продолжая улыбаться, пояснил:
— Ну я и не выдержал. Достал ствол, поднял над головой и спрашиваю у того шутника: «Огурец?». И всю обойму — в потолок. Восемь дырок аккурат по кругу люстры. Пыль столбом. Все как один под столы залегли. Тишина в зале, только штукатурка сыплется...
Я перезарядился, оглядел это воинство под столешницами и спрашиваю ласково так: «Ну что, орлы, похож Макаров на овощ?». Они оттуда: «Нет, командир, не похож. Извиняемся. Уважаем».
— А Леха? — спрашиваю, чувствуя, как спадает напряжение и меня разбирает нервный смех.
— А Леха молодец. Говорит: «Серёга, за находчивость и за то, что этих хамов утихомирил — с меня поляна. Держи водки, держи закуски. И сок вот возьми, полезный».
Мы разлили по гранёным стаканам из бардачка ледяную водку, закусили колбаской и запили соком. В кабине сразу потеплело.
Я смотрел на картонную упаковку сока с ушастым зверьком, на Серёгу, который спокойно жевал колбасу, и понимал, что утро в отделе будет весёлым — надо ж как-то объяснять восемь потраченных патронов и отсутствие задержанных.