В традиционной рубрике «СЭ» — интервью экс-капитана «Торпедо», представителя легендарной футбольной семьи.
Сергея Шустикова, бывшего капитана «Торпедо», мы убеждали пару месяцев: стоит поговорить. Он мягко уклонялся. Мы даже не обижались: скромность в этой семье — первая черта.
Но попрощавшись с административной должностью в клубе, Сергей все же согласился. Приехал в редакцию. Говорили долго-долго, про все на свете — про отца, деда, «Торпедо» и новую работу, не связанную с футболом.
Возвращение
— В декабре вы расстались с «Торпедо», где в последнее время работали селекционером в академии. Ушли сами? Или уволили?
— Мое решение. Вот когда был футболистом — покинул «Торпедо» не по своей воле, меня попросили. Были предложения, но ни в каком другом российском клубе я играть не хотел.
— Почему?
— Прямо не лежала душа! Не представлял себя в другой футболке. Поехал в Казахстан, отыграл два сезона. Когда закончил, вернулся в «Торпедо». Правда, не очень красиво все это осветили.
— То есть?
— Я хотел в спортивный отдел. Заниматься селекцией, помогать выстраивать микроклимат в команде. Чтобы у футболистов была связь с президентом. Еще оставалось много ребят, с кем играл. Но мне ответили: спортивного отдела в клубе нет. Пока оформим тебя специалистом по работе с болельщиками, будешь помощником Васи Петракова.
Я насторожился. Спросил: «А вы с самим-то Василием разговаривали?» — «Да, он за, это всего на три месяца. Потом возьмем спортивного директора, тебя обучит, поднатаскает».
— Согласились?
— Взял паузу. Перезвонил Петракову: «Вася, вот такие дела...» — «Не переживай, все нормально».
— До этого с кем говорили?
— С президентом «Торпедо», тогда был Савин. В итоге в клубном телеграм-канале написали, что становлюсь ответственным за болельщиков, а Петраков начинает заниматься музеем.
— Несуществующим.
— Да. Василий в это время был в отпуске. Я, сидя в офисе, слышал какие-то странные разговоры — мол, Петракова убирают, Шустиков вместо него... Пытались нас столкнуть!
— Как реагировали?
— Постоянно звонил ему: «Вась, поверь, я на твою должность не претендую». Едва вышла новость про музей, сказал Савину: «Готов уволиться прямо сейчас». То же самое повторил Петракову. Ну бред какой-то!
— Тем более вам это место не нужно?
— Разумеется. Василий успокаивал: «Не переживай, работай. Я вернусь — разберемся». Причем изначально я согласовывал с SMM-отделом, как подать новость. Но появилось совсем другое, а мне прислали сообщение: «Сережа, прости, немножко изменили твой пост».
Ладно, на время отпустили эту тему. Я же еще с футболистами общался. Знал, что происходит внутри. Тогда тренировал... как его... Клотет.
— Обстановка была мрачноватая.
— Там было все печально. Человека могли за улыбку убрать!
— Мы услышали — не поверили.
— Это факт. Необъяснимая вещь. Я говорил президенту — посмотрите, что творится. Игроки не понимают Клотета, он не понимает их. Давайте возьмем какого-нибудь русскоязычного специалиста в помощь. А то рядом с тренером одни иностранцы.
— Что в ответ?
— «Подумаем, подумаем». В другой раз предложил — давайте я буду присутствовать на тренировках, разбавлять обстановку? Но и на это Савин не пошел.
— Доверия вы не чувствовали?
— Мне вроде начали доверять — отправили просматривать футболистов. Я изучал их матчи, озвучивал свое мнение. Плюс отыскивал телефоны одноклубников этих ребят, звонил, расспрашивал, как они себя в команде ведут. Разговаривал с агентами. Самое главное — вписывается человек в коллектив или нет. Иногда это важнее игровых качеств!
— Разделяем ваше мнение.
— Вот такую идею закинул — давайте и просматривать футболистов буду, и что-то про них узнавать? Но довольно быстро понял — это никому не нужно. Все для галочки. Прошло полтора года, сменился президент...
— Назначили Александра Волнушкина.
— Да. Какой-то интерес к себе почувствовал. Мне поручили заниматься академией, селекцией. Тренером был уже Кононов. Я рассказывал ему, кто в молодежке прибавляет. На кого обратить внимание. А потом — опять смена руководства.
— Ощущение, что работаете в пустоту?
— Вот-вот. Дальше говорят: «Для приезжих ребят из академии и молодежки надо создать интернат. Поищи, где их можно расселить». Я нашел пару мест. Как выяснилось — тоже зря прокатался. Решили интернат не открывать. Не выделили деньги.
Уход
— Сколько вы пробыли селекционером?
— Года два.
— Тысяч 250 вам положили?
— Да вы что?! Нет, конечно. В «Торпедо» зарплаты другие. Может, у кого-то и есть 250, но не у своих.
— Мы ошиблись раза в два?
— Около того.
— У вас большая семья. Как приспособиться к 100 тысячам рублей зарплаты?
— Естественно, в Москве на такие деньги, да еще имея ипотеку, прожить невозможно. Но это же не единственный источник дохода — я играл в медиалиге, жена работала. Была «подушка безопасности». Какое-то время могли протянуть.
Мне очень хотелось попасть именно в «Торпедо». Развиваться самому и помогать клубу. А в итоге так и просидел — без развития и перспектив. Спасибо, хоть оплатили лицензию С.
— Готовы тренировать?
— Пока нет. Не лежит душа к этому делу.
— Тяжело решались на уход?
— В октябре 2025-го сказал руководству, что на прежних условиях продлевать контракт не буду. Я уже три года работаю. Были одни договоренности — в реальности все иначе.
— Что услышали в ответ?
— «Подожди. Сейчас посмотрим, что можно сделать».
— Потом — снова тишина?
— К сожалению.
— Речь шла о повышении зарплаты?
— В том числе. Но главное, хотелось такую должность, чтобы потихоньку расти и быть полезным. Действительно что-то делать. В «Торпедо» нет вертикали. Хорошо, появилась молодежная команда, участвует в МФЛ. Зато «Торпедо-2» из-за финансов закрыли. Из академии ты можешь попасть в молодежку. А оттуда в основной состав — уже сложновато.
— Всегда есть последняя капля. Вот после чего написали в своем телеграм-канале: «Я понял, что сегодня «Торпедо» не нужен»?
— Не было «последней». Все копилось. Прежде я был настолько заряжен! Ходил и ходил к президенту: «Давайте сделаем это, давайте то»... Но впустую.
— На вас смотрели усталыми глазами?
— Да. Честно скажу — до «Торпедо» у меня были варианты. И с «Локомотивом», и с другими командами.
— Куда звали?
— В спортивный отдел. Но я даже не раздумывал. Мечтал работать в любимом клубе. А сейчас ситуация стала напрягать.
— Вы фигура для «Торпедо» знаковая. Не пытались вас удержать? Например, Капитоныч, самый легендарный администратор нашего футбола?
— А что Капитоныч может сделать? Ничего! Мы с ним на связи, это золотой человек. Очень его люблю.
— Ушли тихонечко, словно какой-то Клотет?
— Да. Когда почувствовал, что никому в «Торпедо» не нужен. Поймите правильно — я свой клуб ни в чем не обвиняю. Ну ушел. Подумаешь... Никакой обиды на «Торпедо» у меня нет. Не сложилось с отдельными людьми.
Зато хочу поблагодарить Елену Васильевну Еленцеву. Мы общались тогда, продолжаем общаться теперь. Замечательная женщина. Когда меня брали в «Торпедо» на работу, предупреждала: все не так просто. Будь аккуратен.
Риэлтор
— Уходили в никуда?
— Когда уволился, помог товарищ, который всю жизнь работает в недвижимости. Решил перевернуть риэлторский мир, открыть компанию единомышленников.
— «Перевернуть» — это как понимать?
— Цель — не заработать быстрые деньги. Главное, чтобы клиент выбрал то, что ему действительно надо. Многие ведь цепляются за картинку: «О, я хочу здесь жить!» Но что внутри, какие подводные камни — не знают. А тут ты общаешься с человеком, пытаешься помочь. Пусть найдет то, что ему необходимо! Нужна ему школа рядом? Спортивный зал?
— Вы ездите с потенциальным покупателем по округе и все высматриваете?
— Совершенно верно.
— Вам в кайф?
— Не то слово! Мне очень интересно. Ты постоянно в пути, брокер-туры, экскурсии...
— Чувствуете, что начали соображать в этом деле на уровне продавца?
— Учили меня два опытных брокера — тот самый товарищ и его заместитель. Простым языком так объясняли, что любой поймет. В обстановке, где кругом коррупция, ожидание легких денег и многое построено на обмане, мы хотим выделиться. Постараться изменить отношение людей к риэлторам и брокерам недвижимости.
Обычно риэлторы работают как? Отправляют тебе подборку вариантов в мессенджер. Кто-то вообще открывать эту подборку не станет, кто-то выберет то, что ему на фиг не надо. А мы сразу зовем в офис: «Приезжайте. Расскажем про нас, покажем, что можем предложить. Потом будете принимать решение, работать с нами или нет». Все через личное общение.
— Недавно попался в соцсетях ролик — бывалый питерский риэлтор восхищается: «Много лет занимаюсь этой работой, но такой квартиры не встречал. Немыслимая!» Показывает старый дом, окна на внутренний дворик, рядом какая-то галеристка занимает три этажа. Вы видели хоть одну квартиру, которую могли бы назвать «немыслимой»?
— Нет. Но было несколько открытий. Во-первых, узнал, сколько у нас обеспеченных людей. Огромное количество! Могут себе позволить не только бизнес-класс, но и премиум.
— Что во-вторых?
— Впечатлили премиальные жилые комплексы. Например, на Новокузнецкой. Вокруг старинные дома — и между ними аккуратно вписан ЖК. Не уступающий по красоте.
— Самая-самая квартира там?
— Меня поразила даже не одна квартира. Видел небольшую виллу, домик. Цену мне не назвали. Но квадратный метр там от полутора миллионов рублей.
— Как строится день юного риэлтора? С 9 утра в офисе?
— С половины одиннадцатого. Но ничего нормированного. Могу до вечера мотаться по встречам. Если у детей какие-то занимашки — спокойно отъезжаю к ним. Нет жесткой привязки к стулу.
— У вас фиксированная зарплата?
— Нет. Все исключительно с продаж. Сколько сделок, столько и получаю.
— По деньгам выходит больше, чем торпедовская зарплата?
— Да!
— В каком-то торпедовском канале выложили коллаж — Лариса Долина на фоне хрущевки. Подпись: «Первая сделка Шустикова на новом месте работы».
— Я видел. Мои товарищи долго смеялись. Этот канал, «Торпедо» и точка», частенько выкладывает интересное. Ребята с юмором.
— Вы лишились фиксированной зарплаты, нырнули в неизвестность. Дома полное понимание?
— Да. Мы обсуждали это с женой. Она от ухода из «Торпедо» не отговаривала. Наоборот, поддержала: почему нет? Пробуй! Сколько можно стучаться в закрытую дверь...
Клоунада
— Что однажды вернетесь в «Торпедо» тренером или селекционером — представить уже нереально?
— А как Бог даст. Посмотрите, сколько президентов сменилось в клубе за три года. Можно что-то загадывать?
— С Леонидом Соболевым, совладельцем «Торпедо», хоть раз общались?
— Да. Но не перед уходом. Он тогда под домашним арестом был.
— Что за человек — поняли для себя?
— Как мне показалось, строгий. Советских правил. Знаете, собираются ветераны, подначивают друг друга с серьезными лицами. Сначала не поймешь, шутят или нет. Потом раз — и рассмеялись. Вот Соболев такой. Человек без активной мимики.
Говорили, что у него уже была команда — «Ворскла». Еще какая-то академия. Выходит, в футболе не случайный персонаж. Но истории, когда одного тренера снимают, другого назначают, через месяц увольняют и возвращают предыдущего, мне обидны. Почему с моим клубом все это происходит?
— Какая-то клоунада.
— К сожалению, да. Я надеюсь, сейчас достроится стадион, хоть свой дом будет. Мне очень хочется верить в доброе, но... Ушел я с тяжелым сердцем.
— Почитать торпедовские сайты — узнаешь много любопытного. Кто-то переживает, что вместо травяного газона на новой арене решили постелить синтетику. Как думаете — почему?
— Так дешевле.
— Вот это торпедовских фанатов и обескураживает — экономия даже на газоне.
— Но есть и другая сторона, как я понимаю. На арене будет два полноценных поля. Если основное делать «живым» — где команде проводить тренировки? На нем? Или опять что-то арендовать? Строить свою базу? Нельзя же работать на синтетике, а играть на траве.
— Два травяных «Торпедо» не потянуло бы?
— Может, и потянуло. Но второе травяное академия быстро убьет. Она ведь тоже будет тренироваться на стадионе. Хотя «живое» поле — престижнее. Цена за аренду гораздо выше — если на этом собираются зарабатывать.
— Что мешало сделать три поля?
— Вокруг очень много домов. Не воткнешь! Либо оно было бы совсем маленьким, неполноценным.
— Базы у «Торпедо» нет?
— Команда тренируется в Лужниках.
— Только сейчас пришла мысль — а вы же по возрасту вполне могли ни разу не бывать в легендарном Мячково.
— Бывал. Я же начинал в дубле «Москвы». Как раз там тренировались.
— База законсервирована — и посреди поля выросло дерево?
— Про дерево я слышал, но своими глазами не видел. Все закрыто, на территорию не зайдешь. Забрал базу какой-то богатый человек. Потом хотели выкупить у него обратно — долго не могли найти владельца. А когда нашли, договориться не удалось.
— Есть желание ходить на «Торпедо» по билету, например? Или получить в клубе пропуск?
— В Химки ездить точно не буду. Достроят стадион — посмотрим. В фанатских пабликах пишут, что ко дню города откроют. Значит, в сентябре.
— Вы на стройку заглядывали? Нравится то, что получается?
— В целом — красиво. Жаль, отказались от силуэтов легенд.
— Такого же граффити, какое было на прежней лестнице?
— Нет, речь о другом. Стадион изначально планировался в виде шестеренки. Каждый квадратик — какая-то легенда. Я полгода отработал в «Торпедо» — и услышал: не будем делать силуэты. Дорого.
— В самом деле, экономят на всем?
— Да.
— Вы в своем телеграм-канале выложили фотографию — старик с пленочным фотоаппаратом снимает стройку. Так написали — «дедушка», что мы подумали: это Виктор Михайлович Шустиков.
— Нет-нет, я проходил мимо и увидел эту сцену: старичок фотографирует, как строится стадион. Ну и щелкнул на телефон. А родного деда я приводил к той лестнице на Восточке, где был его портрет. Получился шикарный кадр.
Дед
— Как бабушка?
— Держится. Хоть очень тоскует, это понятно. Мне кажется, до сих пор не может поверить, что деда больше нет.
— Виктор Михайлович последние месяцы болел?
— Ходить он перестал где-то за год до смерти. Что-то с желчным пузырем — повезли в больницу. Я обзванивал знакомых докторов, куда лучше положить. А бабушка была против.
— Почему?
— Когда пожилого человека кладут в больницу — обычно становится хуже.
— Так и случилось?
— До этого дед передвигался с палочкой, а там слег, все долго выкачивали. Потом нельзя было ходить, пока не заживет. В итоге стал лежачим. Купили колясочку, на ней возили. Уже ел подолгу, только жидкое, сбивали ему в блендере.
— Настроение у него было ужасное от таких перемен?
— Что вы — бодрился! Сидел, телевизор смотрел... Еще постоянно открывались какие-то язвы. Ноги-то больные.
— Как у всякого старого футболиста.
— Да, в то время себя не жалели. Видели бы вы его голеностопы! Дед перед смертью три раза в больницу попадал. Там и умер. Начал задыхаться, отправили в реанимацию, где пробыл меньше суток. Не вытянул.
— Вы понимали, что конец близок?
— Вроде и понимали, но он такой живчик был, оптимист... Мне сообщила Лена, папина сестра. Говорит: «Скорее езжай к бабушке, а то ей наверняка сейчас начнут звонить. А она там одна». Мы с женой помчались.
Мне кажется, бабушка с порога все поняла. Что мы явились среди дня, не предупредив? Но надеялась до последнего. Сели, первые ее слова: «Дед в реанимации. Там-то, врачи, наверное, будут следить повнимательнее». Пришлось рассказать.
— От кого-то слышали — Виктор Михайлович три последних года не выходил из квартиры.
— С палочкой гулял, но было тяжело. Летом отвозили в деревню — там полегче. А в городе зимой не выпустишь. Если упадет? Бабушка осенью и весной выводила деда, прямо перед подъездом автобусная остановка. Сажала — и он сидел, смотрел, смотрел... А она по магазинам. Возвращается — его забирает.
— Узнавали Виктора Михайловича на остановке?
— Постоянно! Машины притормаживали — люди выскакивали, руку жали. У него была невероятная популярность. Вот раньше мы ходили на стадион. От квартиры минут пятнадцать не торопясь. Счастье, если добирались за сорок. На каждом шагу все окликали, здоровались.
— Дед делал вид, что знает этих людей?
— Это самое удивительное. Подходит человек: «Виктор Михайлович, я ваш воспитанник. В торпедовский школе у вас тренировался». Дед присмотрится: «Привет, Витек». — «Вы что, меня помните?» — «Конечно! Что ж я, совсем?»
Я, кстати, приходил на его тренировки. На Восточке было две коробки, одну зимой заливали. Там хоккей, коньки. А на второй круглый год играли в футбол. Там дед и тренировал.
— Сын Стрельцова рассказывал нам, что лет пять назад Виктора Михайловича кто-то ударил. Лежал около метро, чуть не умер.
— Было. Только не пять лет назад, довольно давно. Какой-то нехороший человек стукнул по голове, хотел ограбить. Дед сполз на асфальт — а все проходили мимо. Думали, пьяный или бомж.
— Какой кошмар.
— После этого у деда и пошли проблемы с головой. Начал многое забывать.
— Удар был сильный?
— Приличный. Слава богу, кто-то пригляделся, узнал. Вызвал скорую. Но сколько дед так пролежал? Неизвестно...
— Сам он что-то говорил?
— Нет. К стадиону всегда ходил одной дорогой, через дворы. Вот идет — и все, больше ничего не помнит. Даже не видел, как нанесли удар по голове.
— В полицию обращались?
— Не стали.
Стрельцов
— «Торпедо» помогло с похоронами?
— Да, клуб все оплатил. Большое спасибо.
— Почему Виктора Михайловича похоронили не рядом с сыном?
— Несколько причин. Тогда бабушку не смогли бы подзахоронить к деду. Должно пройти 15 лет после предыдущего погребения. А у папы не прошло. Вообще-то деду за заслуги было положено отдельное место. Это целая история...
— Вытянули из вас душу кладбищенские деятели?
— Я три дня не спал и не ел. Крутился, чтобы место дали достойное. Вон у вас в редакционном коридоре заметил фотографию Алдонина. Я и ему звонил!
— Алдонин-то при чем?
— Он помощник у Алаева. Я не знал, что Женя болеет. Ответил: «Да я лечусь в Германии». Не представлял, что дело настолько серьезное. Думал — может, после травмы восстанавливается...
— Помог?
— Тут, думаю, накопительный эффект. Со всех сторон обращались. Потому что изначально деда хотели похоронить прямо у мусорки. Еще и на окраине Востряковского кладбища. Я даже Слуцкому в Китай написал, он связался с Дюковым. В конце концов дали нормальное место. Бабушка довольна — и папа недалеко, на этом же участке, и она рядом с дедом упокоится.
— Мы были ошеломлены, сколько пришлось выложить за место для Васи Уткина на каком-то дальнем кладбище. У вас-то все бесплатно?
— Да. Благодаря тому, что дед — заслуженный мастер спорта и награжден орденами «За заслуги перед Отечеством».
— Сейчас вспоминаете деда — какая картинка перед глазами?
— Уже в возрасте, пузанчик такой. В деревне проплывет, вылезет из реки. Руки в боки — стоит на солнышке, сохнет.
— Когда человек уходит, про него всплывают удивительные истории. Что узнали про деда?
— Я и слышал прежде эту историю, и сразу после его смерти прочитал: он был последним человеком, знавшим секрет Стрельцова. Что на самом деле произошло на той даче. Но так никому и не рассказал.
— Сыну Стрельцова однажды начал рассказывать — и в этот момент его прервал телефонный звонок. Все, осекся, тему закрыл. Дома был близок к тому, чтобы расколоться?
— При мне — нет. Но он же постоянно ездил к Стрельцову в зону. Дед для меня вообще образец человечности. Поэтому и я верю в доброту. В то, что команда может быть как семья.
Но вот эти истории — как Вольский дал свою «Волгу» и поехали с администратором Каминским встречать Стрельцова из тюрьмы, я узнавал от других людей. Эдуард Анатольевич вышел за ворота, выпили коньяка, швырнул телогрейку в сугроб...
— Виктор Михайлович много лет ездил на «Москвичах»?
— Да. Лишь последняя машина была «Шевроле-Нива». В детстве сажал меня — и в деревню. Помню, подъезжаем на квадратном «Москвиче» к проселочной дороге — надо обязательно выйти и надеть цепи на колеса. После дождя застрять — обычное дело.
— Он же всю жизнь в эту деревню ездил, и никакая заграница ему была не нужна — только лес, домик, гамак...
— Точно! Это Тульская область, 230 километров от Москвы. За границу не тянуло, ни про какую Турцию слышать не желал.
— Ни разу не выбрался?
— А зачем? Вот в деревне — благодать! На все лето туда. Бабушка в огороде, дед или у реки, или в гамаке. С таким теплом вспоминаю, как мы зарядку вместе делали. Я еще малыш, он крикнет: «Давай, побежали!» — и вперед. По квартире тоже бегали. Дед то гантели подкидывал, то учил меня, как жгут растягивать. Сейчас захожу к бабушке в гости, смотрю на эту комнату — и все-все всплывает в памяти.
— Дедовская изба сохранилась?
— Сгорела лет пять назад. Потом восстанавливали, на этом месте уже новый дом.
— Виктор Михайлович расстроился?
— Не то слово. Больше из-за того, что два года пришлось пропустить, сидеть в квартире. Пока всю эту гарь расчистишь...
— Из-за чего полыхнуло?
— Замыкание. Повезло, что днем, не среди ночи. Схватили документы, выскочили... Соседи пытались помочь тушить, но куда там. Дотла! А избушка была классная, с печкой.
Автоподстава
— Иностранную машину дед пробовал водить?
— Нет. У меня BMW Х3, но ему не было интересно. «Москвич», «Нива» — это да...
— До серьезных лет сидел за рулем?
— Пока ему не устроили автоподставу. Денег срубили. Обычная история — будто кого-то задел, отъехали. Начали прессовать. А он даже не догадался мне позвонить, заплатил.
— Позже сообразил, что подставили?
— Да. А что уже сделаешь? Как раз на «Ниве» все случилось. Ему было 75. Потом еще притер кого-то в Москве. Ну и решили — хватит, дед, ходи пешком.
— Отец при вас за руль не садился ни разу?
— Однажды было — и закончилось конфузом. «Крылья», сбор в Турции, поля далеко. Нам давали гольф-кар. Папа сел, начал сдавать задом — и о бордюр. А кар пластмассовый — весь расколотил! Треск! Ну и какой ему автомобиль после этого?
— Права-то у него были?
— Откуда? Он и не собирался учиться. Вот с шутками-прибаутками сесть в гольф-кар — легко. Но не более.
— Как-то ваш папа с приятелями пытались вытянуть из Виктора Михайловича хоть какой-то рассказ о футболе. Налили пива. Дед отхлебнул — и выдал: «Придешь в перерыве, снимешь бутсу. Кровь выльешь, снова наденешь — и на второй тайм».
— Эту историю с бутсой вся школа «Торпедо» потом пересказывала. Я с малолетства ее слышал. Причем от других людей.
Еще Капитоныч как-то повеселил. На базе в Мячково чувствует — из-под двери деда тянет холодом. Открывает, заходит и видит: балконная дверь настежь. На улице тридцать градусов мороза, ветер. Дед в одних трусах лежит на кровати. Капитоныч в ужасе: умер? Замерз? Трясет за плечо: «Михалыч! Михалыч, живой?» Дед просыпается, встряхивается: «Что тебе, Саша?» — «Стужа!» — «Да, хорошо, свежо».
— Блестяще.
— Думаю, у Капитоныча про него еще миллион историй. В эту верю на сто процентов. Дед был могучего здоровья. Никогда не болел. Иначе не отыграл бы за «Торпедо» 253 матча без замен. Хотя все равно в голове не укладывается.
— Сам он это подвигом не считал?
— Да вы что, какой подвиг? Начнешь расспрашивать — он плечами пожимает: «Сыграл — и сыграл». Я смотрел на его голеностопы — живого места не было. Исковерканные, опухшие. Вся тогдашняя медицина — лед приложить. А теперь чуть тянет мышцу — сразу пауза на неделю. Дед же в 65 лет за ветеранов играл!
— Помним мы историю, как он порвал мышцу бедра. Доктор Прояев уже засучил рукава — а Виктор Михайлович остановил: «Не надо меня лечить, сам все сделаю». Через 10 дней вышел на поле.
— Да? Я не знал... Таблетки дед действительно презирал, отказывался пить. Только в последнее время бабушка на него насела: «Вот эту до еды, эту после! Принял? Молодец». Не очень хотел с палочкой ходить. Но пришлось, когда начались беды с тазобедренным. Операцию поздно было делать. Сейчас палочка в прихожей, а деда уже нет.
— Его бутсы, майку у вас музеи выпросили?
— Даже говорить неловко, какая судьба у этого всего.
— Сгорели на даче?
— Если бы! Я ничего сохранять не стал. Думал, бабушка это сделает. Как-то поинтересовался: а где торпедовская майка с шестым номером? — «На тряпки разорвала». — «А бутсы?» — «Выкинула. Они же старые, рассохшиеся. Кому нужны?»
— Никаких раритетов не осталось?
— Медали. Самая главная, за Кубок Европы, надежно спрятана. Фотографии есть. Две мои любимые — когда дед с Ворониным возле футбольной сетки. И с Кубком СССР, стоит, улыбается. Такая теплота от этих карточек.
Я тут наткнулся на церемонию награждения торпедовцев после чемпионства 1965 года. До чего все эффектные — как на подбор! Мне кажется, в советское время люди были красивее.
— Давным-давно смотрели мы футбол рядом с Виктором Михайловичем. Нужно было для репортажа. Пытались растрясти на эмоции — а он лишь кепочку поглубже натягивал: «Да-а...»
— Думаете, только с вами так? Мы с ним дома тоже смотрели. «Дед, гляди, какой момент!» — «Неплохо доработал». Начинаешь расспрашивать про Стрельцова или Воронина — снова коротко: «Да, хорошие футболисты со мной играли». Все. О чем говорить, если ногой о диван заденет — даже не разозлится. Чуть-чуть поморщится: «Елки-палки, ударился. А-а, ерунда».
— Матерных слов от него не слышали?
— Мне кажется, матерных он и не знал!
Бабушка
— Дед хоть понимал собственный футбольный масштаб?
— Не вполне.
— Мы так и думали.
— Больше понимала бабушка. За него стояла все время! Дед закончил карьеру, сразу оказался не нужен «Торпедо». В клуб на работу не брали. Кто пробил? Бабушка!
— Как он вообще решился к ней подойти, познакомиться?
— Они в школе вместе учились, там и подружились. Первая любовь — и до гроба. Дед умер 23 октября, а 5 ноября было бы 65 лет совместной жизни. Это какая свадьба — бриллиантовая?
— Сейчас сверимся с поисковиком. О, железная.
— Надо же. Я про такую и не слышал. А бабушка в нем, конечно, души не чаяла. С дедом поссориться было невозможно. Допустим, раскричится — а он только: «Ну, мамуль, мамуль...» А кричала-то из-за чего?
— Из-за чего?
— Одна причина — где-то задержался с ветеранами. Махнули по граммульке. Притом что дед в выпивке был не специалист. Так, немножко. В последние десять лет вообще не прикасался. Бабушка за ним следила.
— Когда Виктора Михайловича не стало, мы с изумлением обнаружили, что у него в 70-е вышла книжка. 174 странички. Их нужно было как-то наговорить.
— Для меня это тоже большая загадка. Не представляю — как он наговаривал? Под дулом пистолета, что ли? Единственная версия — всю информацию для книги по капельке собирали года четыре.
— Кино про Стрельцова успел посмотреть?
— Не стал. Он с безразличием относился к этим историческим фантазиям. Придумывают — ну и ладно. Фильмы не особенно любил. Вот футбол, новости — это другое дело. Всякие политические дебаты смотрел.
— После смерти Стрельцова близких друзей у деда не было?
— Торпедовские ветераны живут в одном районе — на Автозаводской. Когда встречались — это так тепло! Просто лучшие друзья. Часами могли сидеть. А если через меня кто-то пытался к деду напроситься на интервью, бабушка хмурилась: «Да не надо, он уже ничего не помнит».
— Мы и напрашивались.
— Вот. Я говорил: «Бабушка, давай тогда ты расскажешь?» — «Нет, что ты, меня не трогайте». Хотя ей-то есть что рассказать.
— Поразительно, как дед при такой скромности квартиру-то получил от «Торпедо».
— Я тоже удивлен. Думаю, и здесь бабушка посодействовала. Дед ничего просить не стал бы. Всю жизнь прожили в этой квартире. Небольшая «трешка», метров шестьдесят.
Колено
— Вы главный матч деда — финал Кубка Европы-1964 — смотрели?
— Отрывками. Целиком видел игры с «Интером». Когда уступили 0:1 в Милане и 0:0 сыграли в Москве. Это 1966-й. Я пытаюсь и не могу понять — дед и в сегодняшнем футболе был бы звездой?
— Так трудно представить?
— В те времена были настолько тяжелые бутсы, что сейчас футболист пробежать в них не сможет. Тот мяч головой примешь — сразу сотрясение. Еще шнуровка на лбу отпечатается. На первый план выходили другие качества. Те футболисты были как гладиаторы!
— Удовольствие от того футбола — ниже среднего?
— Почему? Наоборот! Я с такой радостью выходил на гарюху. Резиновое поле состояло из больших квадратов, между ними здоровенные швы. А мы в дождь рубились! Летишь в подкате — вода во всю сторону. Ты черный, мокрый. При этом ни одной травмы — и море удовольствия.
— Зато на гарюхе бедро обдираешь в подкате.
— Ободранное бедро — это ерунда, а не травма. Я играл за дзержинский «Химик» — такое видел! В одном городе было жуткое искусственное поле. Трактор шел, зацепил за какую-то нить. Так потянуло, потянуло. Кусок вырезали — положили огромную заплату из другого материала.
— У вас была серьезная травма колена. Если на таких полях играли — мы не удивляемся.
— Я дважды почти полностью рвал боковые связки. На ровном месте! Обычный подкат, стык...
— Нам казалось, вы пережили «кресты».
— Это сначала была версия, что полетела крестообразная, ждет операция. Позже выяснялось — ситуация чуть проще. Мне толковый доктор объяснил: «Если у тебя хотя бы одно волокно осталось, все срастется заново. Нет повода оперироваться».
— Кто-то после травмы знает, что вылечится, и живет в спокойствии. Кто-то прислушивается к каждому хрусту в коленке. Вы какой?
— Довольно мнительный. Я прислушивался. Особенно при первой травме. Месяц ходил в гипсе, на прямой ноге. Потом заново учился ее сгибать. А она не гнулась!
— Так и должно быть?
— Да. Связка-то срослась и все. Не тянется. А хочется играть! В «Торпедо» был удивительный массажист Алексей Завгородний. Постоянно учится чему-то новому, проходит курсы, получает сертификаты. Сейчас стал реабилитологом. Мы с ним встречались в семь утра на Восточке, возле стадиона. Делал мне процедуры и ехал с командой на тренировку.
— Вот это самоотверженность.
— Он успокаивал: «Не торопись, все нормально». Но в момент, когда нога уже должна была сгибаться, ничего не получалось. Ощущение, будто что-то заклинило. У меня паника...
— Измучались?
— Подходил к стенке, заставлял себя садиться на корточках все ниже и ниже. Пока не согнется, ты даже закачивать ее не можешь начать.
— Андрея Пятницкого после тяжелой травмы преследовало ощущение, что вот-вот порвется снова. У вас такого не было?
— Обошлось. Хотя нога все время наливалась после тренировки. Постоянно дискомфорт, месяца два прикладывал лед. Но я папой и дедом воспитан так: если вышел на поле — ногу из стыка не убирай! Всегда знал: нужно будет головой сыграть в подкате — сыграю!
Когда «Торпедо» принял Игнашевич, мне было уже за 30. Я впервые увидел, как можно продлить карьеру. Как надо следить за собой. Как разминаться до тренировки, что делать сразу после. Я так проникся! Перед каждой тренировкой все повторял.
— Что именно?
— Работа с резинкой. Массажный ролл, которым разогреваешь мышцы. А после тренировки с помощью специального массажа разгоняешь жидкость.
— До Игнашевича ничего этого не знали?
— У нас не было ни резинок, ни роллов. Появились только при Сергее Николаевиче.
Игнашевич
— Нам казалось, Игнашевич в вас не верил.
— Это другой вопрос. Я-то к нему всегда относился хорошо. Был рад, когда его назначили. Крутой защитник, за сборную сколько матчей, играл на моей позиции... Ну классно! Игнашевич многому научил — все устроил в «Торпедо» так, как должно быть в топ-клубе. Тренировки, разминка, питание.
— После его увольнения все сохранилось?
— Да. Хотя медицина в клубе всегда была на уровне. У Завгороднего есть аппараты, которые еще при Стрельцове появились. Древние — но так за ними следит, спиртом протирает! Это что-то фантастическое.
— Нам говорили, при Игнашевиче на выезд в Химки за командой отправлялся специальный автобус, набитый велотренажерами.
— Да, для разминки. В Химках таких не было, вот и возили с Восточки. Не только в день игры, но и на тренировки.
— Самое памятное, что услышали от Игнашевича перед матчем?
— Играли на Кубок с «Крыльями». Сергей Николаевич дал установку и в конце произнес: «Парни, не забывайте, мы команда зиловская. А железо ЗИЛ не ломается и не гнется!» Сказал это — и у меня прямо мурашки по коже. Готов был в одиночку выйти на поле и соперника разорвать.
— А с Валерием Петраковым как работалось?
— Отлично. Он и пригласил меня в «Торпедо» летом 2015-го. Валерий Юрьевич — классический тренер советской школы. Для игроков как батя. Строгий, но может выслушать, поговорить, подколоть. Это не Игнашевич, который с футболистами все время держал дистанцию.
— Кажется, сын Петракова — ваш приятель?
— Да, с Юрой в «Торпедо» познакомились, подружились. Сейчас у него своя футбольная школа, куча филиалов.
— Так раскрутился?
— Ага. Изначально планировали втроем вложиться — Петраков, Димка Соколов, тоже игравший за «Торпедо», и я. Но ребята раньше карьеру закончили, и все прошло без меня. Потом Димка передумал, устроился тренером в торпедовскую академию. Ну а Юра один школу тянет.
— До «Торпедо» пару сезонов вы провели в Дзержинске. С Джикией там пересеклись?
— Да. Парень замечательный. Открытый, веселый, всегда на позитиве.
— Могли в тот момент представить, что это будущий защитник «Спартака» и сборной России?
— Честно? Нельзя сказать, что Джикия выделялся на общем фоне. Разве что ударом с левой. А так все в том «Химике» играли примерно на одном уровне.
— Дзержинск в те годы входил в десятку самых грязных городов планеты. Какая картинка в этом смысле поразила?
— Больше запомнилось, как в девять утра пошли на завтрак и увидели мужика, который уже успел напиться до такого состояния, что просто полз в сторону дома. Я обалдел. А экология... Местные рассказывали, что раньше в городе выпадал то фиолетовый снег, то голубой, то зеленый. Но я не застал.
Подарки
— Так когда осознали, что Игнашевич не верит в вас?
— Да я об этом даже не задумывался. Во-первых, никогда не опускал рук. Если оставался в запасе, продолжал пахать на тренировках, сцепив зубы, и ждал шанса. Во-вторых, для меня в «Торпедо» командный результат был важнее личных достижений. Да, я расстраивался, что редко выхожу на поле. Но искренне радовался, когда мы выигрывали. На правах капитана следил, чтобы сохранялся хороший микроклимат. Пример хотите?
— Конечно.
— Когда Буффон под конец карьеры вернулся в «Парму», на традиционном ужине для новичков задорно исполнил песню. Я перекинул видео Игнашевичу и написал: «Может, у нас так же будет?» Он согласился.
— Прижилась традиция?
— Да. Новички сначала проходили на поле через «тоннель» из футболистов и тренеров, а потом что-то пели. Либо рассказывали стихотворение.
— Кто особенно ярко выступил?
— Самсонов. Решил приколоться, поддержать кого-то из ребят, и начал хлопать, громко подпевать... Такие моменты добавляют позитивной атмосферы. Ввел я и другую традицию — поздравлять с днем рождения наших тренеров, врачей, массажистов, администраторов. Первое время игроки сбрасывались неохотно, за кого-то я сам деньги вносил.
— Это еще зачем?
— Просто некоторые говорили: «Я тебе переведу» — и забывали. Ну не будешь же каждый день подходить, напоминать. Нет так нет. Но в дальнейшем подобных ситуаций не возникало. Все уже знали, для чего скидываемся, и спокойно отдавали нужную сумму, два раза не надо было просить.
— Что дарили?
— О-о, тут я заморачивался. В соцсетях находил близких именинника, выяснял, какие у него пожелания, что лучше купить. Допустим, Капитонычу и Завгороднему вручили настольную игру по мотивам «Форт Боярд».
— Одну на двоих?
— Почему? Каждому! Красивый комплект из дерева с эмблемой «Торпедо». Выгравированы имя и фамилия. В другой раз Капитонычу, который любит чаи гонять, подарили самовар.
— А Игнашевичу?
— Я позвонил Наталье, его жене. Она рассказала, что строится загородный дом, на участке будет ландшафтный дизайн и лучший подарок для мужа — дерево.
— Дуб? Пихта? Туя?
— Уже не помню. Название и магазинчик, где это дерево продается, узнал как раз от Натальи. Поехал и купил. Мне выдали сертификат, его и подарили. А через год заказал для Сергея Николаевича нарды ручной работы. Именные. Снаружи вырезан торпедовский стадион. Открываешь — вместо треугольников нарисованы футболисты, а вместо фишек — мячи.
Траур
— Когда вы покинули «Торпедо», Игнашевич дал короткий комментарий: «По человеческим качествам к Сереге никаких вопросов. Но если капитан второй сезон почти не играет...»
— Я вам так скажу. Мне нравилось с ним работать, это был полезный опыт. А винить кого-то... Не хочу. Я никогда за спиной тренера ничего не говорил, не пытался внести разлад в команду из-за того, что остаюсь на скамейке. Хотя психологически было очень тяжело — вроде отыграешь неплохо, а на следующий матч не выходишь вообще. Однажды подошел к Игнашевичу, спокойно спросил о причинах.
— А он?
— Ответил: «Ты в таком возрасте, что больше ничему не научишься. А есть молодые игроки, у которых вся карьера впереди. В отличие от них, ты уже не будешь прогрессировать». И добавил: «По самоотдаче, по тому, как выкладываешься на тренировках, претензий к тебе нет».
— Слабое утешение.
— Меня удивило, как был обставлен мой уход из «Торпедо». Перед отпуском на командном банкете Игнашевич приобнял, пожал руку и сказал: «Давай, Серега, хорошо отдохни». Никаких намеков, что от меня планируют избавиться. Вдруг через две недели звонит Ляпин, спортивный директор: «Можешь в офис заехать?» Приезжаю — и слышу: «Мы расторгаем с тобой контракт».
— После звонка Ляпина догадывались, к чему все идет?
— Нет.
— Были в шоке от таких новостей?
— Да, встряхнуло прилично. Дома был день траура, сутки не хотелось ни с кем разговаривать. У меня просто села батарейка. Я столько сил и эмоций отдал «Торпедо» — и тут выяснилось, что это никому не нужно. От кого-то из руководства или от главного тренера ждал на прощание хотя бы дежурной эсэмэски: «Спасибо за работу. Удачи!»
— Не было даже СМС?
— Вообще ничего. Обидно. Мне кажется, можно было расстаться по-человечески. При этом после ухода из «Торпедо» я все равно не собирался надевать футболку другого российского клуба. Вот и рванул в Казахстан.
— С Игнашевичем позже встречались?
— Нет.
— Правильно понимаем, что вы могли упереться и не расторгать контракт, который действовал еще год?
— Мог. Но зачем?
— Из-за денег.
— Нет-нет, я не скандальный человек, ругаться не люблю. Не из тех, кто будет за копейку драться. Я и при подписании контракта никогда не торговался.
— Компенсацию-то получили?
— Стандартную — три оклада.
Отец
— Какой матч с участием отца у вас и сегодня перед глазами?
— Прощальный. 2004-й, Восточка. Папа под аплодисменты стадиона совершает круг почета, а фанаты с трибун кидают шарфы «Москвы», «Торпедо» и ЦСКА — трех клубов, за которые он играл в России. Так и бежал, обвешанный этими «розами». В окружении мальчишек, которые надели майки с его портретом. Все было настолько трогательно, что папа впервые на моей памяти не сдержал слез. Я и сам расплакался.
— На трибуне?
— Нет, на бровке стоял. В этот день я подавал мячи.
— Когда родители развелись, вам было два года?
— Да. По словам мамы, папа испытывал вину передо мной и боялся общения. Ограничивался поздравлениями по телефону на день рождения и Новый год. Потом подписал контракт с «Расингом» и уехал в Испанию. Когда вернулся, мне было 11. Начали встречаться, привыкать друг к другу. Ну а сблизились уже в «Москве». Меня взяли в дубль, а папа ассистировал Слуцкому в основном составе.
— Дальше была Самара.
— Да, там мы два года на базе жили, много времени проводили вдвоем. Помню, говорил мне: «Главное правило защитника — никаких поперечных передач! И будь смелее, не бойся ошибиться. На поле нужно получать удовольствие. Иначе вообще лучше не выходить. Вот представь, играю за «Расинг» против «Реала». Делаю «улиточку», мяч кому-то между ног сую — и плассерочек метров на сорок. Трибуны ревут. Ощущения неописуемые!»
— Вы почувствовали, что увольнение из ЦСКА оставило в душе отца огромную пробоину?
— Конечно. Он страшно переживал. Папа все пропускал через себя. Да я такой же. К сожалению. Любую несправедливость принимаю слишком близко к сердцу.
— Наталья, его жена, рассказывала в интервью: «Месяцев девять после ухода из ЦСКА он не мог об этом разговаривать. Начинало трясти».
— При встрече мы обсуждали что угодно, только не его увольнение. Папа этой темы не касался, я тоже расспросами не грузил. Зачем в ране ковыряться? А когда его пригласили в «Солярис», все наладилось. Уверен, если бы он был жив, сейчас бы возглавлял «Торпедо», причем команда уже играла бы в РПЛ.
Ребята, работавшие с ним в «Солярисе», «Крыльях» и ЦСКА, говорили мне, что отец многое дал им в понимании игры. Да и я поражался, насколько глубоко разбирается он в футболе. На поле ни одна мелочь не ускользала. В Самаре в разгар матча Слуцкий, бывало, спрашивал: «Викторыч, по заменам что думаешь?» Папа отвечал: «Этого сдвигаем на фланг, того в атаку...» Быстро, четко, аргументировано. Все в точку!
— На одной из последних пресс-конференций в «Солярисе» ваш отец сказал: «Были размолвки, но все равно для меня нет человека ближе, чем Слуцкий». Значит, Леонида Викторовича он внутренне простил?
— Думаю, да.
— А вы?
— Ой, я в это не лезу. У меня со Слуцким отличные отношения. А что было между ним и отцом — уже их дело.
— Слуцкий подходил к вам на похоронах?
— Да, выразил соболезнования. Для меня тот день как в тумане. В храме вообще случилась истерика...
— В какой момент?
— С папой все уже простились и вышли на улицу. Внутри остались лишь близкие родственники. Я одним из последних подошел к гробу, его накрыли крышкой, и в эту секунду накатило. Что-то неконтролируемое. Плакал и не мог остановиться. Не ожидал от себя такой реакции.
— Отец умер в ночь с 6 на 7 января 2016-го. Кто вам сообщил?
— Бабушка. А ей и деду — Лена, папина сестра. Узнав, что произошло, решила не звонить, сразу помчалась к ним на Автозаводскую.
— Смерть сына подкосила Виктора Михайловича?
— Мне кажется, бабушке было тяжелее. А дед все держал в себе. В любой ситуации — само спокойствие, минимум эмоций. Даже на похоронах.
«Ми-ми-мишки»
— Последний разговор с отцом?
— Созвонились в первых числах января. Обменялись новостями, обсудили, когда «Солярис» выходит из отпуска, когда «Торпедо». Настроение у отца было нормальное. До этого встречались в декабре, навещали Мишку, старшего сына, в больнице.
— Что стряслось?
— Воспаление легких. Папа прекрасно выглядел — и вдруг между делом обронил: «Я очень устал». Я не придал значения, хотя раньше такого от него не слышал. А на похоронах Наталья сказала, что в последние месяцы он не раз повторял эти слова... Вспоминаю и другой день.
— Какой?
— 30 сентября. Ему стукнуло 45, мы с Мишкой приехали на игру «Соляриса». После матча папа взял его на руки и трижды прошептал на ушко: «Будешь играть!» Я их сфотографировал. Это единственный снимок, где он с внуком.
— Сейчас Мише сколько?
— Десять лет. Занимается футболом в частной школе.
— Ждать в «Торпедо» Шустикова №4?
— Не знаю. Я всегда хотел, чтобы Мишка стал футболистом. Возможно, в этом плане сильно на него давил — и поначалу он воспринимал тренировки без энтузиазма. А теперь вижу — втянулся. Футбол ему в радость.
— Детей у вас трое?
— Да. Мирону, младшему сыну, — полтора года. А дочке — семь. Зовут Мия.
— Специально выбрали имена на одну и ту же букву?
— С женой договорились: я называю сына, а Лена — дочь. Когда еще один пацан родился, подумали — может, Мирон? А что? Хорошее имя. Вот так у нас и получились «Ми-ми-мишки», ха-ха.
— Когда-то вы произнесли: «Об отце думаю постоянно, разговариваю с ним». Долго это продолжалось?
— Я и сегодня, когда на кладбище приезжаю, рассказываю отцу о внуках, о том, что в моей жизни происходит. Верю, он слышит. Мне его очень не хватает. Хочется позвонить, посоветоваться, что-то обсудить.
— Ваша жена сказала, что после смерти отца вы стали регулярно заглядывать в церковь.
— Да, каждое воскресенье всей семьей ходим в храм Сорока Севастийских мучеников. Это на Пролетарской. Беседуем с батюшкой, который там служит. Он и деток наших крестил, и квартиру освящал. Мне вера помогает. Я часто обращаюсь к Богу. Молиться-то можно и дома. Но меня тянет в церковь, нравится запах свечек, ладана. На душе потом так легко, умиротворенно...
— На шее у вас не только крестик, но и серебряные иконки?
— Три — Николай Чудотворец, Сергий Радонежский и Спиридон Тримифунтский. Перед игрой, конечно, снимал, оставлял в раздевалке. А на тренировки выходил так.
— Никто не запрещал?
— Я за майкой прятал. Когда во время бега позвякивали, ребята косились с недоумением: «Шуст, да что у тебя гремит?»
— Самый памятный отзыв о вашей игре — отца и деда?
— В РПЛ я дебютировал в 19 лет. В Перми в конце первого тайма защитника «Крыльев» О Бом Сока унесли с сотрясением, и Слуцкий скомандовал: «Раздевайся!» Я страшно нервничал, вдобавок фанаты «Амкара» матом приложили. После матча папа произнес: «Видел, как тебя колотило. Но я от волнения вообще чуть не обосрался!»
А дед... Он всегда был скуп на эмоции, лишнего слова не вытянешь. Молчун из молчунов. Ну скажет: «Молодец, хорошо сыграл». Все!
— Покритиковать мог?
— Нет. И советов никогда не давал. Больше всего удивил на моей свадьбе. После короткого тоста внезапно запел: «Вот кто-то с горочки спустился...»
— Под музыку?
— Нет. Экспромт. Родственники обомлели.
— Вычитали, что свадьба у вас была необычная.
— Просто придумали с женой, что рассадка будет в виде футбольного поля, а каждый стол — название стадиона. «Сантьяго Бернабеу», «Ноу Камп», «Олд Траффорд» и так далее.
— Вы с Еленой оказались за «торпедовским» столиком?
— Нет. Наш был без названия. Сидели-то там вдвоем.
Сердце
— Сколько вам было лет, когда услышали от врачей о пороке сердца?
— Восемь. Долго лежал в больнице, и картина не сильно менялась. Ходил с холтером. Говорили, что сердце может остановиться в любой момент.
— Натерпелись страху?
— Да нет. В таком возрасте не думаешь о смерти. Больше напрягали больничные стены, бесконечные осмотры. Что нельзя поехать домой, взять мяч и выбежать к друзьям во двор. Врачи предупредили: «О нагрузках забудь».
Но когда пошел на поправку, сказал маме: «Без футбола я не могу». И она написала расписку, что всю ответственность за мое здоровье берет на себя. Если со мной что-то случится — к врачам претензий нет. Я возобновил тренировки. Раз в полгода проходил обследование, и лет в 14 выяснилось — у меня синдром спортивного сердца.
— Что это?
— Такое сердце при нагрузке чувствует себя лучше, чем в покое. Поэтому со спортом резко завязывать не рекомендуется.
— Сейчас у вас организм постоянно просит нагрузку?
— Нет. Но я сам все прекрасно понимаю. К тому же надо за весом следить. Как в районе живота появляется бугорочек, говорю себе: «Стоп!» Сразу начинаю больше двигаться, играть в футбол. Я по нему скучаю. Прямо ерзать начинаю, если долго не выхожу на поле. Поэтому я и в медиалиге, и в любительской.
— В игровые времена сердце о себе напоминало?
— Ни разу. Например, при Колыванове в «Торпедо» мы на сборах бегали по два теста Купера подряд — никаких проблем.
— По два-то зачем?
— Особенность подготовки. Зато такую функциональную базу заложили, что хватило на весь сезон. Во втором тайме всегда дожимали соперника и уверенно вышли в Первую лигу.
— Почему же Колыванова уволили?
— Вот это и непонятно. Человек решил задачу, но с ним не продлили контракт. Игрокам руководители клуба ничего не объяснили, поставили перед фактом. Жаль, что Игоря Владимировича убрали. Он и тренер сильный, и человек хороший. Приятно работать.
— В детстве у вас были индивидуальные тренировки с Юрием Тишковым. Что запомнилось?
— Юрий Иванович — один из лучших людей, которых я встречал в своей жизни. Добрый, скромный, порядочный. Ко мне относился с огромной теплотой, и я с удовольствием приезжал в зал, где мы тренировались. Было мне лет десять. Как раз из-за сердца много пропустил, и он подтягивал меня по технике, физике.
— Тишков в то время работал тренером в школе «Торпедо-ЗИЛ»?
— Да. Агентом стал позже.
Таксист
— От отца вам передался страх самолетов?
— Нет. Папа действительно боялся летать. А я спокойно отношусь. Даже после Казахстана.
— Там что?
— Почему-то каждый полет заканчивался жуткой тряской. А когда летели на игру в Атырау, попали в такую яму, что началось свободное падение.
— Сколько продлилось?
— Секунд пять.
— Чартер?
— Обычный рейс. В салоне сразу наступила гробовая тишина. Люди вцепились в кресла, закрыли глаза. Когда самолет приземлился, все были в таком шоке, что никто не стал хлопать. Да я сам отошел от полета только на следующий день.
— Виктор Булатов, поигравший в тех краях, говорил, что в Казахстане четкое разделение между севером и югом. От языка до традиций.
— Главное отличие — на юге страны хуже относятся к русским. Там в основном все общение на казахском. Ребята рассказывали — в магазине даже могли что-то не продать, если на русском обратишься. Но я с таким не сталкивался.
— С вами там рассчитались?
— Не полностью. В Казахстане многие клубы хитро прописывают премиальные. В приложении к контракту указан широкий разброс — от 10 тысяч рублей за победу до 100 тысяч.
— Странно.
— Да уж. Если в начале чемпионата платят по максимуму, то ближе к финишу уже как бог на душу положит. Сегодня президент клуба может дать 100 тысяч, в следующем матче — 50, а через тур — 10. Плюс задержки к концу сезона в порядке вещей.
— Ну и сколько вам задолжали?
— Около ста тысяч рублей. Именно премиальные. Но я не стал разбираться, скандалить. Контракт закончился — вернулся в Москву.
— Рекордная ваша зарплата?
— Миллионных зарплат у меня никогда не было. А самая большая — в Казахстане.
— Минимальная?
— В «Крыльях». 40 тысяч рублей. Там у меня была ставка дублера. Я ведь изначально ехал в молодежную команду. Когда в основу перевели, оклад не изменился.
— Как же у вас при таких доходах и большой семье к концу карьеры в принципе финансовая подушка образовалась?
— Заслуга жены. Мы никогда не шиковали. Скопив первый миллион рублей, взяли семейную ипотеку под маленький процент. Дом еще достраивался. Когда квартиру продали, хватило уже на трехкомнатную.
— Тоже в ипотеку?
— Естественно. Тогда и процент был вменяемый, и цены. Сегодня эта квартира стоит в четыре раза дороже.
— Вы говорили, что передвигаетесь на BMW X3. Давно?
— С 2013-го.
— Какой же у нее пробег?
— 240 тысяч. Пока не подводит, так что продавать нет смысла. Да и что сейчас взамен купишь? Цены на новые автомобили космические. Даже на китайские.
— Таксистом вы подрабатывали на той самой BMW?
— Да. Это сезон-2016/17, Вторая лига. Тренировал «Торпедо» Булатов, при нем я почти не играл, сидел без премиальных. А семью-то кормить надо. Вот и таксовал.
— В «Яндексе»?
— Да, зарегистрировался через приложение. Была фиксированная комиссия — не помню какая. В среднем зарабатывал около пяти тысяч рублей в день. Иногда чуть больше.
— Работали в «Бизнесе»?
— Нет, «Комфорт+». В «Бизнес» мой автомобиль не прошел из-за цвета. У меня серый. А там нужен черный или темно-синий. Но все равно многие пассажиры удивлялись, когда подруливал BMW: «Вы точно за мной?»
— Узнавали вас?
— Нет. И слава богу! Боялся, что кто-то узнает, снимет украдкой видео, выложит в интернет, поднимется шум... Я же в «Торпедо» никому не говорил, чем занимаюсь в отпуске и в свободное от тренировок время.
— В «Комфорт+» клиентура приличная?
— Ну пару раз садились пьяные ребята, вез их куда-то за МКАД. Всю дорогу лезли с вопросами типа: «А почему ты на такой машине таксуешь?» Я что-то вежливо отвечал.
— У вас и в детстве был занятный опыт. Подрабатывали моделью.
— Да, с 10 до 12 лет. Пошел за компанию с младшей сестрой Христиной. Мы участвовали в показах коллекций детской одежды, ходили по подиуму. В ГУМе, у фонтана.
— Это оплачивалось?
— Символически.
— Сестра стала моделью?
— Нет, она актриса. Окончила ВГИК, снимается в фильмах, сериалах. С 13 лет играет на сцене Детского музыкального театра юного актера. У Христины фамилия отца — Блохина.
Кровь
— Когда-то ваше будущее казалось безоблачным. Дебют в РПЛ в 19 лет, вызов в молодежную сборную... Почему потом все застопорилось?
— Не было рядом старшего товарища, который в нужный момент двинул бы по башке и сказал: «Парень, соберись! Не расслабляйся!»
— Вы что, лентяй?
— Нет. Но любой молодой футболист после определенных успехов начинает давать себе поблажки. Думает, что всего достиг — и дальше пойдет как по накатанной. Я лишь с возрастом осознал, что на каждой тренировке надо выкладываться на сто процентов. Это первое.
— Есть и второе?
— С ровесниками шутим: «Не в том году мы родились!» Когда были юными и перспективными, все наши клубы искали опытных защитников. Поигравших. Когда опытными и поигравшими стали мы, в РПЛ, наоборот, начали резко омолаживать команды, ветеранов уже никуда не брали. Вот такой парадокс.
— Кто-то из тренеров говорил, что вам скоростенки не хватало.
— Это от многих слышал. Мол, из-за высокого роста не очень быстрый, тягучий. Но для защитника важна не только скорость. Главное — правильный выбор позиции, умение читать игру. Не припомню, чтобы кто-то из нападающих прокинул мяч мимо меня и убежал. Даже с Мусой справился, когда на правый фланг поставили.
— Ого! За ним же никто не мог угнаться.
— А я и не соревновался в скорости. Просто не оставлял свободных зон, не давал принимать мяч, мгновенно вступал в отбор. Причем в тот день у меня была высокая температура.
— Сколько?
— 38. Это 2013 год, «Химик» в Дзержинске играл на Кубок с ЦСКА, где работали Слуцкий и отец. Я мечтал выйти на поле, пил жаропонижающие.
— Тренер знал?
— Нет. А то бы вряд ли включил в состав. Отыграл я неплохо, да и чувствовал себя нормально. Как будто у меня 36,6. Поплохело ближе к ночи. Температура подскочила до сорока, сутки лежал пластом.
— Для старшего поколения при слове «железный человек» на ум сразу приходит Виктор Шустиков. А вы про кого думаете?
— Дед вне конкуренции! Сейчас другое поколение, больше себя берегут. Что касается меня... Когда некому было играть и тренер говорил, что я нужен, выходил с надрывами, растяжениями, опухшим голеностопом. Вколол обезболивающее — и на поле.
— Характером в деда?
— Наверное.
— Может, и вы в перерыве выливали из бутсы кровь?
— До такого не доходило. Хотя мой первый же матч за «Крылья» закончился разбитой головой.
— Что за история?
— В Кубке принимали «Оренбург». После подачи углового выпрыгнул и столкнулся со своим же защитником, Сергеем Политевичем. Лбом ударил меня в область темечка. Серега упал, к нему подбежали доктор. А я стою, чешу затылок, потом смотрю на ладонь — кровь.
— Вас заменили?
— Сначала забинтовали, и я уже собирался вернуться на поле. Но врач сказал: «Нет, играть не сможешь, надо зашивать». Я расстроился. Впервые в старте — и такое... Остались фотографии — футболка в крови, голова перемотана. Заштопали прямо в раздевалке.
— В 2020-м Роман Авдеев объявил, что шестой номер в «Торпедо» закреплен за семьей Шустиковых. После смены главного акционера что-то изменилось?
— Нет. За «Торпедо» под этим номером больше никто не играет.
— Правильное решение?
— Думаю, да. Дань уважения деду и отцу, учитывая их заслуги перед клубом. Мой-то вклад гораздо скромнее.
— Вы собирались забрать кусочек старого торпедовского поля — и оформить дома под стеклом. Удалось?
— Нет. Искал в интернете специальные капсулы, которые помогли бы сохранить частичку газона, но ничего не нашел. Боялся, что он просто сгниет. Зато у меня есть кресло с Восточки. Пока в гараже лежит, ждет своего часа.
Эх, как же жалко, что стадион снесли! Он был очень уютный, с неповторимой атмосферой. Поле до последнего находилось в идеальном состоянии. Вот сейчас закрываю глаза — и сразу вспоминаю запах этой свежескошенной травы. А еще у меня там был маленький ритуал. Когда шел по лестнице, где портреты легендарных торпедовцев, всегда с ними здоровался.
Владимир Алешин: «Смотрел, как сплавляют «Торпедо», — и плакал»
Человек с лицом гладиатора, последний, кто знал правду о «деле Стрельцова». Памяти Виктора Шустикова
Александр Тукманов: «Пусть кричат»
«Он умер у меня на руках». 10 лет назад не стало Сергея Шустикова
Юрий Голышак, Александр Кружков, «Спорт-Экспресс»