Такая сцена. Февраль 1807 года, Париж. В зале ратуши собираются семьдесят один человек. Раввины из Эльзаса, банкиры из Бордо, купцы из Меца, архитекторы из Италии. Большинство из них уже немолоды. У некоторых на плечах талит, молитвенное покрывало. Председательствует рабби Давид Зинцхайм из Страсбурга. На стенах висят гобелены с пчёлами и орлами, символами новой империи.
Это заседание Великого Синедриона. 1-е собрание такого рода с 70 года нашей эры, со времён разрушения Иерусалимского храма. Созвал его не первосвященник, а французский император, в тот момент находившийся за сотни вёрст, в Польше, на зимних квартирах в местечке Остероде.
Зачем он это сделал? И почему именно тогда, когда его армии увязли в снегах под Прейсиш-Эйлау?
Чтобы понять, насколько необычным было это собрание, нужно вспомнить, как выглядела жизнь европейских евреев в конце XVIII века. Они жили в особых кварталах, в Италии и Германии называвшихся гетто. Ворота запирались на ночь. Выход за пределы квартала ограничивался определёнными часами и поводами.
В Риме ворота гетто закрывались с заходом солнца более двухсот пятидесяти лет подряд. В Венеции, где само слово «гетто» и родилось в XVI веке, существовали особые списки разрешённых профессий. Во Франкфурте семьям полагалось жить на одной улице Юденгассе, где от тесноты дома росли вверх, в четыре и пять этажей, нависая над узкой мостовой.
Евреям запрещалось владеть землёй. Чаще всего нельзя было вступать в ремесленные цехи. Свободными оставались два занятия: мелкая торговля и денежные операции. Отсюда и сложившийся веками предрассудок, хотя причина и следствие в нём переставлены местами.
Французская революция впервые в Европе ломает эту систему. 27 сентября 1791 года Национальное собрание предоставляет полные гражданские права евреям Франции. Это был акт беспрецедентный. Граф Клермон-Тоннер произносит тогда знаменитую формулу: «Евреям как нации следует отказать во всём, евреям как людям следует дать всё».
Именно эту формулу Наполеон позже превратит в рабочий инструмент. И именно её он попытается навязать всей континентальной Европе, куда дойдут его знамёна.
Первые практические последствия революционной декларации увидела не Франция, а Италия. В 1796 году молодой генерал Бонапарт начинает свой первый итальянский поход. Его солдаты входят в Анкону, Ливорно, Феррару, Венецию. Вход в каждый из этих городов сопровождается одним и тем же жестом: ворота гетто срывают с петель.
В Анконе 12 июня 1797 года, по свидетельству местных хроник, французские солдаты сами разобрали кирпичную кладку, которой на ночь закладывали въезд в еврейский квартал. Обитателям сняли жёлтые шапки, которые они были обязаны носить со времён Контрреформации. В Ливорно евреи впервые открыто вышли на главную площадь. В Риме, который Наполеон возьмёт лично несколько лет спустя, ворота гетто, простоявшие замкнутыми со времён буллы папы Павла IV 1555 года, перестали существовать.
Для сотен тысяч людей это была реальная, физическая свобода. Не политическая абстракция, а выход в город, когда хочется. Но Бонапарт не был сентиментальным освободителем. Он был очень точным политическим расчётчиком. И в этих жестах был ясный интерес.
Австрийская империя, главный противник на итальянском театре, опиралась на старые сословные порядки. Разрушая их, Наполеон не только выглядел освободителем, он лишал противника социальной базы. Еврейские общины становились естественными союзниками нового порядка просто потому, что старый порядок их унижал.
Теперь перенесёмся на десять лет вперёд, в июль 1806 года. Наполеон уже император. Эльзас, только что включённый во Францию, приносит ему неожиданную проблему. Крестьяне жалуются префектам: многие из них в долгах у местных еврейских кредиторов. Поднимается волна петиций. Антисемитские памфлеты множатся. Ситуация грозит социальным взрывом в одном из ключевых пограничных департаментов.
Император реагирует характерным для него способом. Он не издаёт карательного указа. Он ставит публичный спектакль с двойным дном.
30 мая 1806 года выпускают декрет о созыве Ассамблеи еврейских нотаблей. Выбираются представители общин со всей империи, включая присоединённые земли в Италии и Рейнской области. Им предстоит ответить на двенадцать вопросов, составленных лично министром внутренних дел Шампаньи по прямым указаниям Наполеона.
Вопросы были поставлены с иезуитской точностью. Допускает ли иудейский закон многожёнство? Может ли еврейка выйти замуж за христианина? Считают ли евреи французов своими братьями или чужаками? Что Закон предписывает по отношению к иноверцам?
Сама формулировка закладывала мину. Ответить уклончиво означало признать евреев чужаками во Франции. Ответить прямо «да, мы братья» означало публично перетолковать традицию в духе гражданской лояльности.
Ассамблея, собравшаяся 26 июля 1806 года в часовне Сен-Жан, выбрала второй путь. Почти единогласно она ответила, что Франция — родина для всех её еврейских жителей, что французы им братья, что раввинская власть ограничивается сферой духовной жизни, а не гражданской.
И вот тут Наполеон сделал следующий шаг, превративший локальный вопрос в европейское событие.
Ответов Ассамблеи императору было мало. Представители общины могли дать обязательства от своего лица. Но он хотел, чтобы эти обязательства имели религиозный вес, чтобы они были обязательны для всех евреев империи, а в перспективе и для всех евреев Европы, куда дойдут его законы.
Решение было театрально дерзким. Созвать Великий Синедрион. Собрание, которое в иудейской традиции считалось высшим религиозным авторитетом, распущенное ещё римлянами. То самое, которое, по Евангелию, судило Иисуса.
Приказ о созыве вышел 18 сентября 1806 года. Семьдесят один участник, из которых две трети раввины, должны были придать ответам Ассамблеи форму религиозного постановления.
Синедрион работал в Париже с 9 февраля по 9 марта 1807 года. За месяц он принял девять догматических статей. Их суть сводилась к простой идее: закон государства в гражданских вопросах имеет для еврея обязательную силу, равную религиозной заповеди. Брак, военная служба, долговые обязательства — всё это регулируется гражданским кодексом. Ростовщичество по отношению к согражданам любого вероисповедания запрещается религиозно, а не только светски.
Император в это время воевал в Польше. Но он был в курсе каждой детали. Секретарь Синедриона, швейцарец Диогонь, вёл подробные протоколы. Некоторые историки, в частности Роберт Анхель в монографии 1928 года, позднее показывали, что ряд формулировок был предложен прямо из императорского кабинета.
А что думали сами раввины, ставившие свои подписи под этими статьями?
Давид Зинцхайм, председатель Синедриона, в дневниковых записях, опубликованных уже в XIX веке, оставил несколько очень осторожных фраз. Он писал, что собрание было «необходимостью, принятой с благодарностью, но не без тревоги». Тревога эта касалась прецедента. Религиозный орган заседал по приказу светского монарха и выносил решения в нужную ему сторону.
Другой участник, раввин Абрахам Фуртадо из Бордо, был настроен более восторженно. Для него, выходца из сефардской общины, где ограничения всегда были мягче, Наполеон действительно выглядел вторым Киром, новым освободителем. В речи при открытии он сравнил императора именно с персидским царём, позволившим евреям вернуться в Иерусалим.
А вот венецианец Абрахам Винченцо Коллонья, итальянский раввин, в частной переписке с тестем из Мантуи писал иначе: «Нас собрали не для того, чтобы услышать, а для того, чтобы мы сказали вслух то, что от нас хотят услышать». Это письмо всплыло в архивах только в 1930-е годы, его опубликовал Сесиль Рот в работе о евреях Италии эпохи Рисорджименто.
Каждая из этих реакций по-своему точна. Синедрион был одновременно освобождением и подчинением. Освобождением от гетто и жёлтых шапок, подчинением новому требованию: быть лояльным гражданином прежде, чем верующим.
Теперь самое неожиданное. Через год после окончания Синедриона Наполеон издаёт документ, который до сих пор в еврейской историографии называется не иначе как «Позорный декрет» (Décret infâme).
17 марта 1808 года выпускают серию указов. Один из них касается напрямую евреев Эльзаса и Лотарингии, тех самых общин, жалобы на которых и запустили весь процесс. Декрет приостанавливал долговые обязательства христиан перед еврейскими кредиторами на десять лет. Ограничивал право евреев переезжать в эти департаменты. Вводил требование особых патентов на торговлю. Запрещал заменять рекрутскую повинность денежной заменой только для евреев, тогда как остальные французы могли откупаться от армии.
Это был шаг назад. Прямой. Открытый. Учитывая только что провозглашённое равенство. Зачем? Ответ получился некрасивый. Наполеон решал политическую задачу. Крестьяне Эльзаса были его избирателями, его солдатами, его налогоплательщиками. Их поддержка стоила дороже, чем последовательность в либеральных принципах.
Сам император в беседе с министром финансов Молльеном, записанной в мемуарах последнего, выразился так: «Я хочу, чтобы они стали гражданами. Но не хочу, чтобы на этом пути они превратили половину Эльзаса в своих должников». Здесь он и политик, и продукт предрассудков своего времени одновременно.
Замечу одну деталь. «Позорный декрет» имел срок в десять лет. Он должен был истечь в 1818 году. Но к этому моменту Наполеона уже не было у власти. А восстановленные Бурбоны декрет просто продлили, не афишируя этого.
Теперь посмотрим, как на всю эту политику отреагировали противники Франции. И здесь открывается второй этаж этой истории, часто вовсе ускользающий от внимания.
В Пруссии, Австрии, России появление Синедриона было воспринято как своего рода сигнал тревоги. В дворянских салонах заговорили о «еврейском императоре», о «тайном союзе Наполеона с мировым еврейством», о «планах восстановления Иерусалима под французским протекторатом».
Это была, как сказали бы сегодня, первая волна политического антисемитского мифа, оформленного в государственной риторике. В 1807 году российский Святейший Синод выпустил послание, в котором прямо говорилось, что Наполеон «призвал жидов со всей Европы и в собравшемся в Париже их сонмище восставил нового своего рода Синедрион, то самое гнусное общество, которое дерзнуло осудить на распятие Господа нашего Иисуса Христа».
Это не цитата из антисемитской брошюры. Это официальный документ государственной церкви, зачитанный с амвонов. Он был направлен на то, чтобы объяснить прихожанам, почему идти воевать с французами религиозно.
В Германии, особенно в произведениях так называемых романтиков-националистов, тема зазвучала ещё отчётливее. Эрнст Мориц Арндт, Фридрих Людвиг Ян, другие идеологи немецкого пробуждения начинают связывать немецкую идентичность с отторжением «чужого». Евреи попадают в эту категорию вместе с французами. По парадоксальной логике, освобождение общин наполеоновскими декретами становится аргументом против их освобождения в самой Германии.
Когда в 1815 году, после Ватерлоо, начнётся волна еврейских погромов в Вюрцбурге, Гамбурге, Франкфурте (так называемые «Hep-Hep-крики» 1819 года), в памфлетах погромщиков будет встречаться именно этот аргумент: евреи получили права от Наполеона, так что они были его пособниками.
Польша, Россия, 1812 год
Особенный поворот эта история получает на восточном театре. В 1807 году по Тильзитскому миру Наполеон создаёт Варшавское герцогство. Здесь проживает, по разным оценкам историков, от двухсот до трёхсот тысяч евреев, огромная по европейским меркам община.
Еврейские общины Варшавского герцогства встретили нового хозяина с надеждой. Но герцог, князь Юзеф Понятовский, и сам сейм откровенно саботировали распространение на евреев наполеоновского гражданского равенства. В 1808 году по инициативе польской знати был принят декрет, на десять лет приостанавливавший политические права евреев в герцогстве. По сути, польская версия «Позорного декрета».
Наполеон подписал этот акт. Почему? Потому что опора на польскую шляхту была ему важнее, чем принципы.
Но сами общины об этом долго не знали. Когда в июне 1812 года Великая армия переходит Неман и вступает в черту оседлости Российской империи, многие еврейские местечки встречают её с осторожным ожиданием.
И здесь случается то, что для самого Наполеона большое удивление. Большая часть еврейского населения черты оседлости сохраняет лояльность российскому престолу. Хасидские цадики, в том числе рабби Шнеур-Залман из Ляд, основатель движения Хабад, открыто поддерживают Александра I. Он пишет в одном из писем: «Если победит Бонапарт, богатство евреев возрастёт и их положение улучшится. Но сердца их отдалятся от Отца Небесного. Если победит Александр, будет бедность и стеснение, но сердца останутся с Богом».
Это очень точное описание той дилеммы, которую эпоха Наполеона поставила перед европейским еврейством. Эмансипация или идентичность. Гражданство или обособленность. Империя или община.
В 1815 году Наполеон проигрывает. Венский конгресс восстанавливает старые порядки почти везде, где это возможно. Ворота римского гетто ставят обратно. Во Франкфурте семьям снова запрещают жить за пределами Юденгассе. В папских государствах восстанавливают средневековые ограничения.
Казалось бы, всё. Двадцать лет эмансипации смыло обратно. Но в этом откате есть одна деталь. Ворота гетто можно поставить заново. Жёлтую нашивку можно вернуть. А память о годах, когда ни того, ни другого не было, стереть нельзя.
Двадцать лет целое поколение в Италии, Рейнской области, Голландии, части Германии прожило в условиях гражданского равенства. Дети, родившиеся в 1796 году, в 1815 уже взрослые люди. Они ходили в общие школы, служили в армии, вели дела с соседями. Их опыт стал тем моральным аргументом, на который будет опираться вся дальнейшая борьба за эмансипацию в XIX веке.
Синедрион 1807 года, при всей его политической двусмысленности, сформулировал принцип, который позже станет основой отношений иудаизма с современным государством. Лояльность гражданскому закону есть часть религиозной обязанности. Именно эту формулу повторяют и немецкие реформисты середины XIX века, и основатели американского иудаизма, и современные ортодоксальные авторитеты в Израиле.
А «Позорный декрет» так и не вошёл в большую ткань французского права. Когда в 1818 году он истёк, никто, даже Реставрация, не решился его возобновить. Эльзасские общины пережили этот период и через полвека дали Франции таких людей, как Эмиль Дюркгейм и Альфред Дрейфус.
Наполеон использовал еврейские общины в своей большой политической игре. Он пытался сделать их инструментом: инструментом модернизации, инструментом подрыва старого порядка на континенте, инструментом социального мира в Эльзасе. Он действовал как расчётливый игрок, иногда великодушный, иногда циничный, всегда исходящий из интересов империи.
Но вышло иначе, чем он рассчитывал. Ворота гетто, которые ломали его солдаты, оказались символом, который не смог восстановить Венский конгресс. Синедрион, созванный для декоративной цели, стал точкой отсчёта для настоящей религиозной модернизации иудаизма. «Позорный декрет», призванный успокоить эльзасских крестьян, просто доказал от противного: политика уступок предрассудкам не удерживает власть, а разлагает её.
И ещё один, самый горький вывод. Тот самый миф о «еврейском Наполеоне», «Синедрионе-заговоре», который впервые оформился в русских и немецких памфлетах 1807 года, не исчез с падением империи. Он ушёл в подпочву европейской политики и всплыл потом, в конце XIX века, в виде «Протоколов сионских мудрецов», а в XX веке — в катастрофе гораздо страшнее.
Читая документы той эпохи, я часто ловлю себя на мысли, что Наполеон так и не понял, с чем он имел дело. Для него еврейский вопрос был одним из многих административных. Для самих общин — вопросом выживания когда меняется мир. А для его противников — удобной рамкой, в которую можно было вставить любой страх перед новой Европой.
Уроки этой истории не в том, что император был прав или неправ. Они в том, что эмансипация, дарованная сверху по политическому расчёту, всегда хрупка. И всё же, даже хрупкая, она оставляет след, который не стирается. Ворота можно поставить снова. Но люди, однажды прошедшие через открытые ворота, уже не соглашаются жить так, будто этих двадцати лет не было.