
Всё, это последняя глава, и я её дописал. Это моя самая большая глава, почти 50 тысяч символов, и в то же время самая быстрая. Если не брать время на проверку, то я её написал за три дня. Это настоящий спидран для меня.
Теперь можно уходить в отпуск на месяц. За третью часть я сяду только летом, в начале июня. Сегодня весь день размышлял о том, какая она должна быть. Пришёл к выводу, что надо повышать планку и брать отметку в 100 страниц. Скоро может исполниться моя мечта написать книгу в размере ста страниц и более. К слову, эта часть побила все мои прогнозы. Изначально я хотел страниц 50, потом разошёлся и думал, что будет 60. Теперь мы с вами имеем 68 страниц (67 с половиной, но я буду говорить 68, и ничего вы мне не сделаете).
Как я хочу потом взять отметку в 100 страниц? Если брать тот же план с годами жизни (а я напомню, что каждая глава символизирует год жизни и на конец главы ему 21 год), то мне нужно для главы писать 20 страниц. Много? Да, хотя последняя глава у меня 17 страниц. Так что я решил каждый год разделить на две главы по 10 страниц. И того 10 глав, простая математика, и мы имеем сто страниц. Скорее всего, для такого мува лучше всего будет выделить не два месяца, а три. То есть всё лето.
Полностью отдыхать этот месяц я не буду, я буду размышлять о плане третьей части. Уже есть небольшой набросок того, что там будет. И с помощью челенджа, и без его участия.
Думаю, не стоит более разглагольствовать. Приятного чтения.
Анатолий Барьянов, часть 2
Глава 5
Уезд Мао повлиял на меня сильнее, чем я мог себе представить, да и не так, как я это изначально видел. Поначалу была тоска, понимание того, что время тянулось слишком долго. Мне просто нечем было заполнить образовавшийся пробел. А после тех дней, наполненных событиями, когда я помогал Мао подготавливаться, такая пустота просто убивала меня изнутри.
После того как я углубился в работу с отцом, я стал часто находиться рядом с ним. Хотя по факту я чуть ли не всё время проводил поодаль от него. Таким образом я лучше вник в работу отца, наблюдал за внутренним устройством полицейского участка. Разбирался, как всё устроено, какие люди были внутри. Иногда отец посылал меня одного в участок по разным делам. Поэтому я имел возможность выстраивать отношения не только с теми, с кем говорил отец, но и с другими людьми.
Полноценной дружбой это назвать было нельзя, но какие-то основы для всего этого определённо были. И дело было не в том, что никто не шёл со мной на контакт — желающие поговорить просто так были. Всё из-за того, что после тоски по моей единственной подруге я замкнулся. Мне не хотелось часто показываться на людях в таком удручающем виде.
Пришлось подавлять эти эмоции и напрягать лицо, чтобы не показывать свою грусть. Такая смена образов удивляла людей, ведь в таком состоянии мне приходилось часто хмуриться. На общение с кем-либо, чтобы поделиться мыслями и переживаниями, у меня не было ни сил, ни возможностей.
Единственный человек, которому я мог бы выговориться, был отец. Но, так как он подходил к моему воспитанию немного отстранённо, я не уповал на то, что мне это поможет. Хотя и были мысли о том, что я просто не пытался поговорить с отцом нормально, долго в голове они не держались. Поэтому и попыток никаких не было.
Стоило мне в середине осени явиться домой, как из своего кабинета вышел отец. Скрестив руки на груди, он стоял, опираясь плечом о дверной проём. Подмышкой он держал белый конверт.
— Тебе тут письмо. — Сделав пару шагов в мою сторону, отец протянул мне конверт, держа его двумя пальцами.
— Спасибо... — тихо проговорив это слово, я тут же откашлялся и повторил его громче.
Никаких писем я не ждал и даже не знал, что могло бы быть внутри. Я уселся на диван, неотрывно глядя на белый конверт. Лишь осмотрев его полностью и узнав, откуда оно пришло, я смог выдвинуть первую теорию. Адрес мне не был знаком, в то время как город и имя отправителя я знал очень хорошо.
Потрясённый этой информацией, я тут же стал открывать конверт. С одной стороны, я спешил скорее прочитать его содержание, а с другой — боялся порвать. Внутри меня ждал сложенный лист бумаги и фотография.
На ней была изображена группа студентов, позирующая на фоне большого здания. В этой группе было много разных людей разных национальностей. Среди них я заметил и нескольких с азиатской внешностью. А уже в этой небольшой группе я почти сразу заметил свою подругу. Мао стояла в первом ряду, правее середины. Она была одной из тех, кто смеялся и улыбался больше всех на этой фотографии.
Перевернув фотографию, я увидел надпись карандашом: «Свою часть обещания я сдержала. Как у тебя успехи?». В конце ещё стоял иероглиф, который сильно выделялся. Лишь спустя несколько секунд я узнал его. Потом потратил некоторое время, освежая в памяти воспоминания, связанные с этим символом. На моём лице появилась лёгкая улыбка, пропитанная тоской и ностальгией.
— Кер, хах... — Тихо рассмеявшись, я ещё некоторое время рассматривал фотографию в своих руках. Несколько раз пробежав взглядом по лицам, я всё же положил фотографию на небольшой столик перед собой и взялся наконец за письмо. — Ну давай почитаем...
Я перечитывал текст несколько раз. Каждый раз у меня возникали разные мысли и эмоции: от накатившихся слёз до смеха. А в конце возникло и то, и другое одновременно. Я смеялся и вытирал слёзы. Казалось, что все те чувства, которые я решил держать в себе, вырвались разом. Перебегая взглядом с одного предложения на другое, я не мог найти себе места. Вставал, расхаживал по гостиной с письмом в руках, садился обратно, повторял.
В общем и целом она рассказала про свой быт, что именно было интересного и кто все эти люди на фотографии. Судя по тому, что письмо включало в себя только летние события и описание начала сентября, можно было с уверенностью сказать, что писала она его в первой половине месяца. До её дня рождения. А после могло что-то произойти на почте, и письмо шло дольше, чем следовало. Но даже так я был ему очень рад, поэтому поспешил как можно скорее написать ответ.
— Отец, у тебя найдётся конверт, бумага и ручка? — Встав со своего места, я почти сразу же оказался в дверях кабинета. В основном меня интересовал только конверт, ведь о наличии всего остального я и так знал.
— Только быстро. Через час нам надо выходить, — указав на стол, он вышел, давая мне возможность сесть и написать.
— Большое спасибо.
На столе я заметил всё необходимое. Более того, стол был предварительно очищен — насколько позволяли это сделать вещи, которыми он был заставлен. Порядок — редкий гость на столе отца. По всем этим фактам я сделал вывод, что отец предвидел моё желание написать ответ. А может быть, и был в этом уверен. Также я стал гордиться тем, что начинаю всё чаще замечать взаимосвязи между такими вещами и делать нужные выводы. Но в то же время расстроился, так как всё ещё был для отца открытой книгой и он мог предвидеть мои действия.
Углубляться я не стал. Сейчас следовало садиться за написание ответа. У меня с этим не было проблем: писал я всё то, что было у меня на уме, стараясь уместить внутри всё необходимое. Я не скрывал большей части своих чувств, в основном это были переживания и некоторые сомнения. Радовался вместе с ней, поздравил с прошедшим. Рассказал про свои успехи. О том, что я часто общаюсь с разными людьми, завожу знакомства, но дальше официальных бесед дело не продвинулось. Решил не упоминать про свою замкнутость, ведь теперь я мог даже принять приглашение прогуляться с кем-то или сходить выпить. Ведь теперь я чувствовал, что моё настроение улучшилось. Также без внимания не остались мои успехи в работе с отцом, то, что у меня стала появляться некоторая независимость от него. Что я иногда навещаю Нила Максвелла в магазине, заходя туда что-нибудь купить. Поэтому с радостью передам ему, что у Мао всё хорошо.
С самим ответом я управился за полчаса. Не хотелось отсылать ей письмо, полное ошибок. Пришлось потратить две попытки, чтобы переписать его более аккуратно. Но небольшое волнение мешало мне это сделать.
— Ты закончил? — Войдя внутрь, отец подошёл к полкам и достал одну из папок, начиная листать её содержание. На меня он не особо смотрел.
— Да, осталось только отправить. — С этими словами я упаковал письмо, наклеил марку и написал адрес. — Когда едем?
— Поедем сейчас, а твоё письмо отдадим по дороге. Нам всё равно по пути. Собирайся, буду ждать внизу.
Он вышел, прихватив с собой эту папку. Я же посидел ещё некоторое время, глядя на конверт и слегка улыбался. Имея возможность постоянно обмениваться с Мао письмами, я почувствовал, как моё состояние стало улучшаться. Протяжно выдохнув, я чуть постучал пальцами по поверхности стола, а затем встал из-за него, направляясь к выходу.
Такими письмами мы обменялись ещё пару раз. То были новости за тот промежуток времени, за который к нам они приходили. В какой-то момент возникла мысль воспользоваться более традиционным способом связи между нами, а именно обзавестись телефонами. Я был уверен, что у Мао он точно был. Всё же те обстоятельства, что окружали её, вынуждали обзавестись такой вещью. Я же имел такую возможность, но не спешил ею воспользоваться. Пока нас двоих всё устраивало, да и пока письма шли, их можно было слать.
Да и она сама выражалась по этому поводу, что во всём этом была своя романтика. Также она упоминала, что несколько раз хвасталась таким способом общения. Её новые подруги завидовали этому, а парни настаивали, чтобы я прислал своё фото.
Получив такое письмо, я не спешил отвечать. Оставил день на то, чтобы переварить всю эту информацию. Возможно, были и свои минусы в том, что у неё сильно изменился круг общения. Хотя в общих чертах я был рад за неё.
В начале зимы я получил ещё одно письмо. Оно не сильно отличалось от предыдущих, но так как промежуток между ними был достаточным, я с удовольствием его читал. В этот раз я не смог написать ей сразу, ведь письмо отец передал мне по дороге. Мы занимались очередным делом, в котором снова помогали в некоторых вопросах полиции. Так что мне оставалось лишь перечитывать письмо и размышлять над тем, как стоит ответить. В этот момент, пока мы сидели с отцом в полицейской машине, в окно постучали, и он вышел.
Я поспешил последовать его примеру, но он остановил меня взглядом, а потом жестом. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
В последнее время наше общение вернулось к тому, что было раньше. Большую часть времени, что мы находились рядом друг с другом, мы молчали. А ко всему этому ещё и добавилась старая привычка сверлить меня взглядом.
Раньше я под ним прогибался, отводил взгляд, не знал, как поступить. Теперь же отделывался лишь лёгким вздрагиванием и мурашками по спине. Но всё так же подчинялся.
Всё это вновь заставило меня задуматься о состоянии отца. Опираясь на старый опыт, можно было сказать, что всё это вытекало из каких-то проблем. Тут уже играли знания, полученный от профессора. А точнее, от его книг, среди которых была одна про психологию. Но из неё я запомнил очень мало, так как изначально посчитал её очень скучной и не мог полностью в неё вникнуть.
В общем, я полностью насторожился. Уже наблюдая что-то похожее, да и не раз, внутри я напрягся и нахмурился. В этот момент моя правая рука сама скользнула в карман, доставая небольшую монету.
Так как приходилось долго стоять и быть на чём-то сконцентрированным, мои пальцы сами начинали либо щёлкать, либо что-то крутить, например ручку. Хотя отец называл это явным признаком того, что я нервничаю и что это может плохо повлиять, я не стал ничего с этим делать. Мне это, наоборот, помогало.
Чаще всего было легче носить монету, да и ей весомого значения никто не придавал. Её размер не сильно привлекал внимание, так что я мог быть спокоен. И в этот раз, как и в предыдущие, я стал размышлять о том, что мог думать отец и какие были у него проблемы. А следуя моему ходу мыслей и являясь их свидетелем, монета в моих руках крутилась, пока я перебирал костяшками пальцев.
— Что-то случилось? — когда отец сел в машину, я тут же задал этот вопрос. — Что они хотели?
Отец в очередной раз смерил меня взглядом, но я, вынеся урок, даже не стал смотреть на него, пока спрашивал. Я ощущал его взгляд на себе, но какого-то эффекта он на меня не произвёл.
— Ничего, просто интересовались некоторыми вещами, — ответил он мне так, словно отмахнулся. Отец сел в машину, глядя в своё окно. — А что, что-то не так?
— Да нет, всё хорошо. — Монета перестала крутиться между пальцами, а я смотрел в своё окно.
Пока он сидел, скрестив руки на груди, и о чём-то думал, я положил одну руку на колено, а второй подпирал челюсть. Так мы просидели до того момента, как к нам не сел кто-то из полицейских и мы не поехали обратно. На сегодня мы закончили, как я понимал, а потому лишь посмотрел на водителя, а потом украдкой на отца. Всматриваться в его лицо, я поспешно отвёл взгляд, не хотел этим привлечь его внимание. Но я не мог так дальше продолжать, сидеть и перебирать у себя в голове его несуществующие проблемы, надеясь, что методом тыка мне удастся что-то узнать.
— Что случилось? Ты в таком состоянии слишком долго. Как бы я ни хотел, но игнорировать это не могу. Сам понимаешь. — Я решил зайти прямо, чтобы он не мог раньше времени уйти от ответа. Либо он стал бы отвечать, либо отказался полностью. В любом случае оба варианта что-нибудь да дали мне.
— Ты слишком много придаешь этому значения. Тебе рано этим забивать голову. Потом.
Это было два исхода, к которым я готовился, в одном ответе. Он и подтвердил, что было что-то не так, наличие самих проблем, и отказался точно отвечать. То есть, это значило, что они занимали важное место в этом деле. После его явного призыва «не забивать голову» я стал действовать совершенно наоборот. Я вспоминал все дела, которыми он занимался и которые только мог вспомнить. Если углубляться в прошлое, то такое поведение у него уже было.
Сразу же отходили в сторону все простые дела, и большее внимание уделялось тем, в которых фигурировала полиция. Но ничего в моей памяти не могло встать на место того пробела, что был у меня. Казалось, что всё это было незначительной ерундой, по сравнению с тем, чем я не должен был забивать себе голову.
Остановившись возле дома, я все же сдался.большу. часть поездки, а это более часа, я лишь и делал, что активно размышлял над его проблемой. В мыслях было попытаться узнать что-то от его друзей, но я отказался. С наибольшей вероятностью они бы предупредили отца. Поэтому следовало попытать удачу с помощью моих связей, что успели образоваться. Но и в этом деле я не рассчитывал на успех.
Мы уже поднимались наверх, как отец обернулся ко мне, тем самым заставив остановиться. Мы смотрели друг на друга всего несколько секунд, но за это время я успел прокрутить в голове ряд слов, что он мог сказать. В том числе и вариант, где он промолчал бы.
— Мне нужно будет отойти где-то на полчаса, может дольше. Но когда я вернусь, то расскажу тебе всё то, что творилось со мной вне твоего поля зрения. Просто постарайся дождаться, когда я приду. Пока меня не будет, лучше поешь.
— Куда ты уйдёшь? — К его словам я испытал некоторое подозрение, так как слишком резко он заговорил на эту тему.
— Встречусь с Джеромом, обсужу пару вещей. Он уже должен меня ждать.
— И где встретиться? Не думаю, что ты пойдёшь в участок. До него идти прилично. Времени там, думаю, придётся оставить тоже немало. Даже если тебя на обратном пути повезут на машине, то всё равно это минимум на час. Да и если тебе нужен было бы в участок, то ты бы сразу поехал с тем парнем, что нас привёз.
Я словно рассуждал вслух, глядя чуть ниже. Так как отец стоял выше меня на ступеньках, то я смотрел ему в колени. Он же смотрел сначала на меня, а потом развернулся и пошёл снова в квартиру.
— Да, ты прав. Встретимся в одном небольшом ресторане. Там с ним и поговорим. Это не совсем официальная встреча.
— Тот самый ресторан, которому ты когда-то помог? — Я не думал, что ответ будет верным, просто озвучил свою догадку, так как он был единственным рестораном на моей памяти, и который был связан с отцом. Его владелец сменился, а значит, тех же привилегий нам ждать не следовало. Тем не менее, отец иногда о нём вспоминал, рассказывая, какая там еда. Да и не в прошедшем времени, словно только недавно там был.
— Да. — Он больше ничего не ответил, а я не стал спрашивать. Вместо этого просто последовал за ним молча.
Побыв немного внутри, он ушёл в свой кабинет, несколько минут разговаривая с кем-то по телефону. С кем именно — я не знал, так как отец закрыл за собой дверь. Воспользовавшись этим временем, я лишь навёл себе чаю, а когда вернулся из кухни, то застал его выходящим из кабинета. На меня он лишь бросил взгляд, а после вышел из дома.
Всё, что я мог, — лишь крепче стиснуть зубы и нахмурить взгляд. Если раньше мне казалось, что следовало просто довериться отцу, то сейчас я понимал — это не так. Неважно, каким бы ни был между нами конфликт после этого, я должен был настаивать на том, чтобы он всё рассказал. Поначалу я посчитал, что он воспользовался этим шансом, чтобы лучше придумать ложь и подготовиться к разговору. Я бы мог воспользоваться этим моментом и проследить за ним, но решил всё же дать ему последний шанс. Да и кто знает, когда у меня ещё выдастся возможность сесть и написать ответное письмо для Мао.
Протяжно вздохнув, я направился в гостиную. Я заранее подготовил для себя несколько конвертов и листов бумаги. Не хотелось каждый раз спрашивать о них у отца. Откинувшись на спинку дивана и запрокинув голову, я стал прокручивать в голове то, что мне следовало ей написать. Можно было поделиться своими мыслями и переживаниями. Не за тем, чтобы просить совета, а просто, чтобы это не оставалось только во мне.
Над содержанием я думал минут двадцать, как раздался стук в дверь. Отцу возвращаться было ещё рано, да и вряд ли он стал бы стучать в свою дверь. Так что я готовился к тому, что там, скорее всего, кто-то из его знакомых. Подойдя и открыв дверь, я машинально сделал шаг назад. Первым же делом мне в глаза бросилась полицейская форма, а потом светлые и немного кудрявые волосы. На лице были такие же светлые усы.
— Привет, Толик. Ну как ты? Отца нет дома? Он тут просил занести ему некоторые вещи, что он оставил у нас... С тобой всё хорошо? Ты как будто призрака увидел.
Это был Джером. Тот, с кем, по словам отца, он должен был сейчас встретиться в ресторане. Я смотрел на него в оцепенении, а в голове крутились мысли.
"Если отец попросил занести ему документы, то зачем назначать встречу? Разве ему не лучше было бы передать их на месте?", — я сглотнул и сделал ещё шаг назад. "Нет, скорее всего, никакой встречи нет. Встреча с кем-то другим? Он перепутал имена? Но тоже нет, он знал всех хорошо, а у Джерома запоминающаяся внешность. Обманул? Встреча с кем-то другим? Но тогда зачем ему было называть его имя и в то же время просить принести вещи из участка?"
Мелькнули два варианта, но все они не могли связаться с тем, что он хорошо планировал свои действия. Так что, спустя ещё немного времени, родился наиболее подходящий ответ, который был в его стиле.
— Вы на машине? Можете меня кое-куда отвезти? — эти слова я проговорил быстро и отчасти неразборчиво, поэтому заставил его искривить лицо в выражении полного непонимания.
— Да нет, я сюда пешком дошёл. А что хоть...
Я не дал ему договорить, так как выругался себе под нос, а после откинул его в сторону и помчался вниз. В голове держалась лишь одна мысль: он намеренно это сделал, чтобы по его приходу я заметил, что что-то не так, понял, что там должно что-то произойти. Что там была не встреча с кем-то из его друзей, а что-то другое. Оставив тем самым послание для меня, он дал знать, что я должен прийти. Но если там было что-то не так со встречей, то значит, конечная цель не там, не у ресторана. Я не мог понять: было ли это что-то рядом с ней или по пути к ней. Если по пути, то значит, надо было понять, каким именно маршрутом идти. Каким шёл именно он.
На улице было прохладно, а я был лишь в небольшой тонкой кофте поверх футболки. Тем не менее мне это не мешало. Наоборот, заставляло бежать быстрее, ведь если я остановлюсь, то из-за холода вряд ли смогу продолжить бежать. А так как я не знал, куда именно мне следовало бежать, то я делал акцент на скорости, желая как можно скорее добраться до предполагаемых мест.
Ещё я успел подумать над тем, что было в тех вещах, что принёс Джером. То был толстый жёлтый конверт, значило — либо большая стопка, либо что-то ещё. Возможно, он думал, что я отвлекусь на него, желая попытаться найти в нём ответы. Скорее всего, там даже были ответы, но я решил действовать по-другому. В каком-то из вариантов я мог поступить именно так, и ему нужно было, чтобы я поступил именно так. Родилось предположение, что я должен был задержаться, пока со всем этим возился.
Поэтому я преисполнился ещё большим желанием как можно скорее успеть. Я не собирался следовать его плану и хотел его вовсе подпортить. А раз я мог как можно раньше оказаться на месте, то значит, мог увидеть то, что он хотел скрыть. Я понимал, что место могло быть другим, а он это выбрал случайно, чтобы сбить меня с толку. Ему не было никакого смысла называть настоящее место, чтобы я случайно не явился. Но в конечном итоге я решил, что он хотел, чтобы я пришёл туда потом. Сначала он бы дал мне некоторую информацию, я бы вспомнил про его слова про встречу, а потом явился туда.
Поглощённый своими мыслями, я оступился и полетел на землю. Упав на плечо, я почувствовал, как острая боль пронзила моё тело, а вместе с ней мне стало тяжело дышать. Я бежал как сумасшедший, глотал холодный воздух, сам был раздетый и успел вспотеть. Теперь же холод стал пробирать меня полностью. Два вдоха, и за ними следовал тяжелый кашель. Ещё вдох, и снова кашель.
Асфальт был покрыт тонким слоем снега, так что я намок ещё сильнее и ещё сильнее стал мёрзнуть. Но на этом останавливаться мне было просто нельзя. Однако, поднявшись, я почувствовал, что всё моё тело шатается, горло болело от остатков кашля. Сплюнув себе под ноги, я продолжил бежать, но уже значительно медленнее.
Я бы мог побежать так же, но тогда бы очень скоро вновь упал на землю. Так что пришлось продолжить идти в другос темпе, подгоняемый мыслями. А они, в свою очередь, представляли собой замкнутый круг. Думал об одном, потом о другом, дальше о третьем. Мысль обрывалась, и я не мог связать их воедино. Пришлось возвращаться, начинать сначала. Ход мыслей снова ускользал, снова возвращался в начало.
И так до тех пор, пока я не увидел столпившихся людей у выхода из закаулка. Мой бег сразу же перешёл на тяжёлую ходьбу, было тяжело поднимать ноги. Я дышал ртом, глотая воздух и выдыхая большой клубок пара. Кое-как растолкав людей, которые сами сторонились меня из-за моего вида, я мог увидеть лежащего человека на земле.
Он лежал лицом вниз. На спине было красное пятно и явные пулевые ранения. Без какого-либо такта я перевернул тело на бок ногой, смотря на лицо. Оно было полностью разбито. С большей вероятностью удары были нанесены кастетом или чем-то похожим. Но даже так можно было узнать некоторые черты лица. Один глаз был открыт, и он был пропитан тем холодным и отстранённым взглядом, который был мне знаком. Перевернув тело полностью на спину, я, под всеобщий шёпот, смотрел в переулок. Холода я почти не чувствовал.
— Драка. Напали неожиданно, сделав несколько ударов в корпус, а потом в лицо. Потом он попробовал убежать. Стреляли в спину. Было двое, второй стрелял. Мог быть один. Сначала дрались вблизи, а потом, стоило начать убегать, выхватил пистолет и выстрелил.
По началу я бормотал с сухостью, а потом заметил одну забавную деталь. За ней другую. Присев на корточки, одной рукой я придавил глаза, а вторую положил на колени. По началу я лишь усмехался, а потом и вовсе рассмеялся во весь голос. Его смерть мне показалась чем-то глупым. Ведь с наибольшей вероятностью он сразу сюда шёл, понимая, что будет, а потом стал пытаться убегать. В голове мелькнула сцена, как он сначала заходил с серьёзным лицом, а потом в панике старался убежать. Такая смена образов и вызвала у меня смех.
— Что, не справился? — отсмеявшись, я встал и подошёл к телу. Но в голосе были нотки озорства. — А ведь всё могло быть по-другому, ха... Будь ты хоть капельку не эгоистичной скотиной! Думал, что сможешь со всем справиться сам?! Да хрен тебе! Ты мог просто об этом сказать, а уже потом строить из себя героя!
В резком порыве гнева я подошёл к трупу и несколько раз ударил по нему ногой. Двое мужчин, что стояли рядом и были в числе собравшихся зевак, оттащили меня от тела за руки. Я не мог вырваться, так как от холода, что снова подступил, мог лишь дрожать. Голос стал тише, и я больше заикался.
У меня не было больше сомнений, что это было тело Владислава Барьянова, моего отца. Одежда та же, причёска та же. Даже выражение лица, несмотря на все увечья, можно было различить.
Я бросил очередной взгляд на него, пока активно проклинал его, как сразу же осёкся. Я ощутил на себе его пронзительный холодный взгляд. Он словно шёл отовсюду. Сверлил мне лоб, сверлил виски. А от самого тела шёл мертвецкий холод. С моих губ лишь срывались звуки, попытки что-то выговорить, но я лишь как рыба глотал воздух и смотрел на него глазами, полные страха. Мои зрачки сузились, а сердце пропустило удар. Тело дрожало и от холода, и от взгляда мертвеца.
Дальше всё как в тумане, ничего не разобрать, сцена наслаивались друг на друга. От пережитого стресса и того состояния, в котором я был, мне ничего не оставалось, кроме как потерять сознание.
По комнате раздались звонкие щелчки вращения металлического барабана револьвера. После этого холодный ствол был приставлен к моему виску. Раз, курок щёлкнул, а барабан провертелся на одно деление. Два, всё тот же удар курка, полностью схожий с первым. Третий, четвёртый. Было осуществлено два нажатия почти сразу. С каждым новым нажатием и со старым звуком ствол пистолета всё сильнее и сильнее давил мне в висок, словно желая, подобно ножу, вонзиться и продырявить мне голову. Пятый, никаких изменений, всё тоже самое. Только лишь от этого, очередного металлического щелчка, голова заболела ещё сильнее.
Револьвер был ничем не примечателен: никакой гравировки и всего подобного. Отец приобрёл его не совсем легальным путём, поэтому оружие само по себе было потёртым. Стандартный, шестизарядный, им нельзя было как-то похвастаться.
Шестой. После него я ещё несколько раз нажимал на курок, как сумасшедший, отчаявшийся. Моя рука бессильно опустилась вниз, а затылок ударился о стену, запрокидывая голову назад. Протяжный вздох перемешался со звуком упавшего на пол пистолета. Мои пальцы были больше не в силах держать его, да и толку в нём для меня не было никакого.
Если так подумать, то этот пистолет достался мне в наследство. Вот только пули к нему никто давать мне не собирался. Но, возможно, это и к лучшему. Не было ничего хорошего в том, чтобы так глупо умереть. Хотя в тот момент мне было наплевать на то, какая смерть меня ждала.
После того случая с телом моего отца меня, конечно же, забрали в участок. Лишь спустя несколько дней меня отпустили. Друзья отца замяли дело, списали всё на состояние аффекта, так что я мог спокойно идти. Вот только желания особого не было. Всё, чем я мог там заниматься, — это лишь рухнуть посреди комнаты, и на этом всё. Что ещё я мог сделать в такой ситуации? У меня не было желания ни есть, ни куда-то выходить. Пусть меня и звали на похороны моего отца.
Я всё ещё питал к нему лишь злость и отвращение. Прокручивал много разных сценариев того, как всё могло бы быть иначе. Я по-прежнему винил его в эгоизме. В том, что если бы он сказал мне раньше, то я бы ему помог. Да он мог хотя бы взять с собой и этот чёртов пистолет, чтобы иметь хоть какую-то возможность. Сколько бы я ни пытался, все его мотивы были для меня неясны.
Резким движением обе мои ладони закрыли лицо, а пальцы напряглись и, словно скобы, вцепились в мою голову. Это смогло заглушить протяжный вой и рыдание, которые я издал. Под его действием всё моё тело скорчилось, пока я, сидя на полу, не согнулся до такой степени, что согнуться ещё больше мне помешал пол. Мой лоб упёрся в него, не давая вывернуться сильнее. Плечи содрогались от каждого вздоха, который был дрожащим, коротким и частым.
От такой позы спина стала тихонько ныть, призывая меня изменить положение. Пришлось перекатиться набок. Руки стали отлипать от моего лица. Одна вытянулась по полу, ладонью отдаляясь от меня, а вторая лишь опустилась чуть ниже, застыв на моей шее. Дыхание стало медленным и протяжным, вдохи давались очень тяжело, в горле неистово пересохло.
Но никакая потребность, будь то в питье или питании, не могла заставить меня хоть что-то сделать. За прошлые дни я потратил сил больше, чем у меня имелось. Тело работало на износ и в ущерб себе, а теперь приходилось расплачиваться за всё это.
Провалялся я в таком положении очень долго, без каких-либо эмоций и мыслей. Лишь спустя время ко мне начали возвращаться представления о том, кто я, где я находился и что со мной происходило.
Каждая часть меня при малейшей попытке пошевелиться кричала от боли. Вставая на колени и опираясь на руки, я дрожал. Даже со стороны это было заметно по моим рукам. Дрожь была сильнее, чем у пьяного в хлам человека. Собственно, таким я себя и ощущал. Апатия охватила меня с головой. Если бы дом в этот момент охватил огонь, то даже страх не был бы в силах пробудить во мне инстинкт самосохранения и поднять с пола, чтобы я мог убежать.
При попытке подняться рука согнулась в локте, и я завалился на бок. Ладонь этой руки вцепилась в моё лицо, словно стараясь сорвать его.
Глухой кашель отдавался по всей спине, отчего я слегка подпрыгивал. Но приступ продлился недолго. Всё же та моя беготня не осталась без последствий.
Снова попытавшись подняться, я смог, борясь с тысячами иголок, что вонзались мне под кожу, встать на ноги. Вместе с кратковременной потерей ориентации эта боль вызвала у меня тошноту. И если бы не тот факт, что я долгое время уже ничего не ел, то мой и без того пустой желудок был бы тут же опустошён, запачкав мне ноги.
Отвоевав у головокружения своё право на передвижение, я смог добраться до отцовского письменного стола, который успел покрыться тонким слоем пыли. Пыль не была заметна глазу, но стоило провести по поверхности рукой, как на ней собирался серый налёт.
Стол не был завален бумагами, как обычно. Всё было разложено по стопкам; видно было, что отец заранее готовился и хотел привести всё в порядок перед своим концом.
Я резко взмахнул рукой, ударяя тыльной стороной ладони по стопке папок и бумаг. Листки взлетели в воздух и зашуршали, а папки издали глухой хлопок, упав со стола. Я не мог смириться с той мыслью, что он заранее всё знал, мог подготовиться, но, несмотря на это, поступил так халатно. То, чем он руководствовался тогда, какие мысли посещали его голову, я не мог знать, но и знать не желал. Ведь боялся, что найдётся оправдание его смерти, которую я принимать не хотел даже после всего того, что успело со мной произойти.
Больше не было никого, только я в этой большой и пустой квартире. Ворча себе под нос всё, что только можно было, проклиная всё сущее, я тихо опустил голову на стол. Несколько капель упало на пыльную поверхность, оставляя заметные пятна.
Было понятно, что стоит взять себя в руки и как-то разобраться с мыслями, ведь полностью находиться в этом состоянии я не мог физически. Игнорируя базовые потребности, я рисковал умереть ещё более бесславной смертью, чем, по моему мнению, мой отец. Так что пришлось собраться с силами. Когда я откинулся назад на спинку стула, моя грудь плавно поднималась и опускалась с глубокими вздохами. Приподняв руку, поднеся её к лицу и глядя на пальцы, я по-прежнему наблюдал их дрожание, пусть и не такое заметное, как прежде.
Пальцы сжались в кулаки. Ножки стула проехали по полу, издав протяжный скрежещущий звук, стоило мне немного подняться и оттолкнуться руками от стола, чтобы встать.
Выпрямившись всем телом, я осматривал комнату, после чего принялся обходить стол. Листы бумаги уже спокойно лежали на полу вместе с папками. В них была небольшая отчётность и договоры о выполнении работ, где одна сторона, отец, обязуется выполнить данное поручение, а вторая, выдающая его, обязуется уплатить назначенную сумму по окончании работы.
Наклонив голову чуть левее, я посмотрел на металлическое сетчатое ведёрко, в котором раньше скапливался бумажный мусор. И сейчас оно было пусто. Даже здесь отец решил навести порядок. От этой мелькнувшей мысли возникло желание пнуть это ведро, но мне удалось удержать ногу. Всё, что я мог, — так это пристально всматриваться в него.
Подойдя к шкафу, я полазил по полкам и нашёл бутылку с коньяком. В ней было меньше половины, где-то треть содержимого. Открыв крышку, я сделал пару глотков, после чего поставил бутылку на стол. Через плечо я лицезрел созданный беспорядок. Я понимал, что мёртвым, кто бы что ни говорил, глубоко наплевать на живых и на то, что происходит с этими живыми, но ощутил какой-то укор за свои действия. В голове мелькнула мысль, что, нарушая порядок, который навёл тут отец, я оскорбляю его. Не напрямую, но всё же.
Присев рядом с разбросанными листками, я принялся неспеша всё собирать. Но вместо того чтобы складывать их на столе, я сминал их в руках в форму, близкую к шару. После чего они почти сразу по дуге летели в корзину. Тем самым глупым и ребяческим способом я хотел отвлечь себя от своего состояния, хоть как-то расслабиться и привести мысли в порядок. Папки же, вместо того чтобы последовать за бумагой, использовались как летающие тарелки, с хлопками приземляясь на стол.
Всё это продолжилось до тех пор, пока я не привёл комнату почти в тот же порядок, в котором я её и застал. Разница была лишь в том, что стопка уменьшилась в размере, и там теперь были лишь папки. А мусорное ведро было почти полным.
Взяв оставленную бутылку, я снова сделал пару глотков, вытерев губы о предплечье. Всё это помогло мне хоть насколько-то успокоиться, но скорбь сменилась лишь депрессивным настроением и некоторой безразличностью. Руки сами стали шариться по полкам и шкафчикам стола, пока не нашли небольшой коробок спичек. Часто закуривая у себя за столом, отец не мог не иметь при себе зажигалки. Но иногда он ею пренебрегал и пользовался обычными спичками. Взяв их, я вышел из-за стола, сделав последний глоток.
Проходя мимо ведёрка, я вылил всё оставшееся в бутылке на клочки скомканной бумаги внутри. Затем лёгким движением эта бутылка отправилась в сторону, со звоном скользя по полу. К счастью, она не разбилась, а то пришлось бы убирать за собой осколки. Ведь с ними нормально ходить не удастся. Только если не обуть что-то на ноги.
Открыв коробок, я достал одну спичку и зажёг её, после чего она упала в ведро. Пламя тут же вспыхнуло и полностью охватило бумагу, пропитанную хорошим и дорогим розжигом.
Выровняв ведро носком своей ноги, так, чтобы оно было напротив меня, я уселся у стены напротив. Прислоняясь к ней и медленно сползая, а заодно и любуясь огнём, мои мысли обретали подобие структуры. Но долго лицезреть это не выйдет. Всё же тут лишь бумага, а значит, она с лёгкостью и очень быстро сгорит. Замерев, не имея ни единой возможности на то, чтобы пошевелиться, мои глаза, как заворожённые, глядели на это пламя. Как оно достигло своего пика, а затем начало медленно и уверенно сходить на нет. Приближаясь всё ближе и ближе к тому, чтобы полностью потухнуть и оставить лишь пепел и какие-то еле заметные и кое-как уцелевшие клочки обугленной бумаги. Пусть на них и останется хоть какой текст, но он не будет иметь никакого смысла и ни для кого.
Было острое желание с кем-то поговорить, с кем угодно. Но никого не было. Не было тех, кому можно было рассказать обо всех моих проблемах, услышать подбадривающие слова. А те немногие знакомые, что у меня были, уже и не помнили обо мне. Да и зачем им вести дело с таким человеком, как я. В их глазах я уже выглядел как размазня, на которого лучше не надеяться. Старые друзья отца последовали почти тому же примеру. Каким-то чудом почти все исчезли. Лишь осталось парочка, но с ними говорить я не желал.
— Профессор... — Медленно протянув это слово, я смотрел в потолок, запрокинув голову. — Как вы считаете, что мне в этом случае следует сделать?
В комнате царила тишина. Никто не мог ответить на мой вопрос. Никто не мог его даже услышать. Это была отчаянная попытка, напитанная воспоминаниями из прошлого и ностальгией по ним.
— Почему... Почему он так поступил? Это же полный идиотизм. Нельзя просто так взять и самому пойти на смерть. Что вы об этом думаете, профессор?
Некоторое время в комнате царила тишина. В моей голове всплыла фраза, что я время от времени слышал от профессора Добреля: «А этого я, к сожалению, рассказать не смогу». Тихий смех вырвался из меня, побудив встать с пола и начать вяло расхаживать, покачиваясь из стороны в сторону.
— Я знаю... Глупый вопрос. Но ответить на него способен лишь один человек. А он решил раньше времени уйти в мир иной. Какой же он идиот. Посмотреть бы ему в глаза... — после этих слов я словно ощутил, что на меня кто-то смотрел. Я снова ощутил холод по спине и некий страх. — А что если... Ха-ха-ха, нет, вряд ли... А что вы скажете, профессор?
Мне не было нужды озвучивать свои мысли. Как-никак, он был частью моей головы. Но на тот момент я не задумывался об этом. Воспринимал всё происходящее как самый простой разговор. Мысль шла лишь в одном направлении, а обо всём остальном мне было плевать. Вот и сейчас я думал, как можно было бы раздобыть ответы на интересующие меня вопросы. И всё на тот момент было предельно просто — спросить напрямую. Мне нужно было отвлечься, нужна была какая-то работа, занять себя. Возможно, на подсознательном уровне я всё это и понимал, поэтому и возникли идеи сомнительного характера. Ведь что может быть хуже, чем разрытие могилы собственного отца?
— Он там, наверное, лежит, посмеивается надо мной. — Я и сам тихо усмехнулся, пока собирался и накидывал на себя пальто. — Вы можете себе это представить? Вот я вполне. Но ничего, сейчас мы ему в дверцу постучим. Профессор, что вы на это скажете?
«Постарайтесь наладить общение со своим отцом. Иногда тяжело что-то выразить словами, так что приходится действовать». Это были его слова, когда я рассказывал Добрелю, сидя недалеко от него, про наши с отцом отношения. Изначально он предлагал мне просто пообщаться с ним, почаще быть рядом, помогать ему. Сейчас же эти слова всплыли в моей голове и приобрели другой смысл. А так как этот Добрель был лишь частью моего воображения, то он не мог меня остановить или выразиться яснее.
— Да, вы правы, профессор. Вы правы.
Ещё немного посмеявшись его словам и моим мыслям, я вышел из квартиры, спускаясь вниз. Когда меня приглашали на похороны и я отказал, мне рассказали, где именно похоронен отец. Считали, что в какой-то момент я захочу прийти к его могиле. Может быть, даже возложить цветы, помолиться за него. Никто даже и подумать не мог, с какими именно мыслями я сейчас туда направлялся, что именно собирался сделать. Мне хотелось всего лишь увидеть его лицо, задать вопросы, узнать хоть какие-то ответы. А тем временем на улице стемнело, и холодный ветер подул с большей силой, заставляя прятать шею за воротником и прижимать её ближе к плечам.
От моего радостного настроя не осталось ничего. За то время, что я шёл по холодным ночным улицам, из головы вышли все помешательства. Я лишь шёл с мыслями о том, что там могло произойти на самом деле. Мне удалось частично прийти в себя и мыслить более здраво. Я ведь мог воспользоваться всем тем, что у меня было, для того чтобы попытаться начать новую и спокойную жизнь. Хотя у меня не было ни единого представления, какой она должна быть, чем мне следовало бы заниматься.
Из своих мыслей я вышел, когда встал напротив ворот, что вели на кладбище. По очевидным причинам они были закрыты. Лишь сейчас я вспомнил, что по ночам его закрывают и выбранное мною время не самое удачное.
Была мысль уйти и вернуться завтра, отоспаться, а уже потом думать, что делать. Мой взгляд гулял по железным воротам, а потом по стенам. В голове строился план того, как можно было бы перелезть через всё это. А по мере того, как я стал отдаляться, в мыслях было всё больше вариантов проникнуть внутрь. Не успевал я даже опровергнуть одну мысль, как возникала сразу же новая.
Долго сопротивляться этому напору я не стал. Решил всё же попытаться перелезть и отыскать могилу отца. Даже если бы меня нашли, разве не мог я снова взять и убежать? Вряд ли местный охранник был способен на то, чтобы догнать меня. На их роль часто брали стариков, так что худшее, что могло быть, — это его попытка сначала вызвать полицейских и дождаться их, параллельно пытаясь не спугнуть меня.
Размышляя о разных исходах, я всё же перелез через стену и прошёлся по весьма живописному месту. Так как я стоял у стены, то мог на некоторое время отдохнуть от холодного ветра. Но долго стоять на месте я всё же не решился. Тут было слишком открыто, и меня легко можно было увидеть.
Проходя по тропинкам, я вспоминал то, что мне рассказывали. Вспоминал описание нужного мне места, некоторые ориентиры и описанный для меня маршрут. Всё это было вспомнить тяжело, ведь слушал я без особого желания. Не думал, что предоставится возможность в самом деле навестить его могилу. По крайней мере так скоро.
Но вся эта прогулка долго не затянулась. Стоило пройти мимо надгробия, про которое мне рассказали, как я на секунду замер. Было написано полное имя отца, а также характерные ему годы жизни. Более того, там даже была надпись: «Любящий отец».
— Это же ведь не твоё решение, да? Кто-то из твоих старых друзей предложил написать такую хрень? — я тихо рассмеялся, пока садился напротив этого надгробия. — Ты бы такого не написал. Чтобы ты выбрал? Не знаю, может, в тебе был скрытый философ и ты затронул тему тяжести жизни? Что-то про покой, может про работу. Но уж точно не про меня, да?
Наклонившись чуть вперёд и опустив голову, подул прохладный ветер. Меня пробрала дрожь, и я резко поднял голову.
— Хоть ты и помер, а всё равно такое чувство, что ты до сих пор на меня смотришь... Под землёй-то, наверное, тепло, ветра нет. Теперь-то ты полностью оправдываешь своё наплевательское отношение ко мне. Какое там дело мёртвым, до живых, да? Надеюсь, ты хоть перед смертью настрадался, жаль не знаю, что у тебя было за лицо после смерти. Уж больно хорошо тебя разукрасили.
Стоило мне замолчать, как воцарилась тишина. Лишь спустя несколько секунд я смог услышать завывания ветра. Качающиеся ветки тихо трещали, какие-то и вовсе от резких порывов трескались и падали. Но этого промежутка мне хватило, чтобы мне стало плохо.
— Да я всего лишь хотел того, чтобы ты рассказал мне о том, что у тебя за проблемы! Зачем ты как последний идиот попёрся туда?! — сам того не замечая, я сначала встал, а сделав всего лишь шаг вперёд, упал на колени. Каменное надгробие было меньше чем в метре от меня. — Хорошо, я понял, тебе на меня наплевать, ты меня ни во что не ставишь. Но тебе было так тяжело просить помощи в полиции? Да ни хрена я не поверю, что ты не знал, что там будет! Да ты мог просто попросить помощи, ты бы тогда не сдох, так просто! Зачем тебе быть таким кретином, ты эгоистичная тварь!
В порыве злости я ударил по надгробию. Оно почти никак не пошевелилось, а вот мою руку пронзила колющая боль. Но не обращая на неё внимания, я сделал ещё пару ударов. Стерев кожу на костяшках пальцев, я опустил их на землю, слегка входя в неё пальцами. Земля была холодной, но не успела полностью промёрзнуть. Подняв ладони, я некоторое время смотрел на землю в них, после чего стал уже более осознанно раскидывать землю в сторону. А вперемешку с тяжелым кашлем и пыхтением успевал проклинать того, что был в нескольких метрах подомной.
— Мразь, чёртов урод... Думаешь, я тебя из-под земли не достану?..
Когда меня пронзил очередной приступ кашля, я без сил рухнул на бок и скривился. Выплёвывая всё, что было, я предпринял попытку подняться. Пальцы замёрзли, я их почти не чувствовал. Их было очень тяжело сжимать. А пока я копал руками землю, грязь попала в те небольшие раны на руках, что были у меня из-за ударов. Раны неприятно щипали и болели. Останавливаться на этом я никак не собирался.
Пришлось отвлечься и попытаться найти лопату. Мне даже хватило бы металлической тарелки, которой я мог бы рыть. Я слонялся между другими могилами, быстро пробегая по ним взглядом. Не было ничего подходящего, чтобы я мог продолжить копать. В конечном итоге я просто не выдержал. Стоило мне раз оступиться, как я упал на землю без возможности подняться.
Я упёрся лицом в землю, некоторое время проволавшись так. После безуспешных попыток подняться, я перевернулся на спину. Начал падать лёгкий снег, но моя грязная рука почти сразу легла мне на глаза, и я не мог за этим наблюдать.
Меня охватила новая волна тоски и отчаяния. Валяясь на земле, я только и мог, как проклинать всё, а также рыдать. Я ненавидел всё, ненавидел каждого человека. Ненавидел свою жизнь, из-за которой я сейчас остался один. Мне лишь оставалось взять и бросить всё, отправившись следом за отцом, господином Ву, профессором. Я молил о том, чтобы мои мучения и страдания на этом закончились. Ощутить облегчение или, по классике, хотел, чтобы всё это оказалось лишь сном, чтобы я мог больше не переживать по всему этому. Чтобы я мог проснуться и вздохнуть с облегчением.
В конечном итоге...
***
— В конечном итоге эта выходка не осталась без внимания. Я так там раскричался, что охранник просто не мог не отреагировать на такое и не заявить об этом в полицию, и через время меня уже взяли и увезли в участок. Там я пробыл уже несколько дней, так просто от этого было не отвертеться. Но на это мне было совершенно всё равно.
Протяжный вздох раздался по комнате и эхом вернулся, отскакивая от стен. Во всей раздевалке был лишь один человек. Он, сидя на скамейке, перевязывал руки бинтами.
— К счастью или нет, мне вновь помогли, замяли это дело как могли. Прошло ещё сколько-то дней. Таких же бессмысленных, иногда выходил пройтись, а иногда лежал целый день в доме без какого-либо намёка на жизнь. Квартира за это время превратилась в невесть что. Находиться в ней было просто не выносимо. Одни сплошные воспоминания. Оставаться в ней я больше не мог. С одной стороны, мне не хотелось просто брать и умирать там, среди всего этого хлама, а с другой — всё те же воспоминания. Мысли сами уходили в сторону размышлений, какая могла бы быть у меня жизнь, если бы все остались живы. Наверное, мало чем изменилась. Да и как вообще можно было бы сделать так, чтобы все были живы?
Все эти слова представляли собой поток мыслей, пока была возможность просто сидеть и дожидаться, пока не придёт человек и не позовёт его. Барьянов встал со скамьи и начал расхаживать вперёд-назад, попутно разминая ноги и руки. На мгновение он замолчал, обдумывая всё у себя в голове.
— А как же Мао? Вы же собирались писать ей письмо, неужели со всеми этими событиями вы об этом забыли?
— Письмо? Да нет, как раз перед тем, как уезжать куда-то в другое место, я всё же нашёл в себе силы на то, чтобы дать ей ответ. Мне не следовало так резко пропадать. Вы же понимаете, какой бы это был для неё стресс? В последнюю очередь я хочу, чтобы она переживала из-за меня. Поэтому я писал ей правду, но большую часть решил умолчать. То есть, прокомментировал её прошлое письмо, поделился некоторыми приятными новостями и всем прочим. Пара шутеек, пара вопросов, но, конечно, риторических. После я написал, что меня ждёт тяжёлый период и я не смогу отвечать ей на письма. Лучше всего будет, если она перестанет их писать. Как только у меня бы всё наладилось, я бы сразу же написал, а после можно было бы возобновить переписку. Я всё ещё не знаю, как она восприняла моё письмо. Но буду верить, что у неё по-прежнему хорошо.
— Хе-хе, а у вас была очень занятная жизнь. — Голос был приглушённым, и он словно разносился со всех сторон и направлен был в одно место.
— Вы так считаете, профессор?
Барьянов посмотрел назад, через плечо, но по-прежнему там не было никого. Не придав этому никакого значения, парень принялся дальше расхаживать назад и вперёд, пока не сел на скамью. Через коридоры до него дошёл приглушённый гул толпы. Это значило, что всё подошло к концу и в скором времени придут за ним. Чтобы занять это время, парень продолжил тихо бубнить себе под нос. А спустя всего лишь пару минут до его ушей дошли немного поспешные шаги.
— Эй, ты там закончил свои бредни нести? Тебе уже выходить, вставай! — в раздевалку зашёл мужчина, который не сильно вышел ростом. В зубах у него была сигарета. Одет был он в красную рубашку, у которой пара верхних пуговиц были расстёгнуты.
— Я закончил. Рассказывал про свою старую жизнь, ничего более. — Его голос изменился. Если раньше он беседовал с оживлённостью, то сейчас отвечал он более мрачно и раздражённо. Встав со своего места, парень немного задрал голову вверх и, смотря на того, немного нахмурился.
— Да плевать я хотел, кому что ты рассказывал. Меня не интересуют твои беды с башкой. Да и ты этим занимаешься чуть ли не каждый раз, одно и то же болтаешь, — достав изо рта сигарету, он сплюнул себе под ноги, а потом показал жестом следовать за ним. — Тебе самому-то не надоело?
— Какой сценарий? — протяжно вздохнув, парень последовал за ним, игнорируя его вопрос.
— Американские горки, ты открывающий.
То был один из сценариев, которые использовались здесь, в подставных боях. Бой делился на три раунда. В первые два раунда «открывающий» должен был показывать свою силу, проявлять признаки доминирования и явные шансы на победу. В третьем раунде должен был произойти переломный момент: «закрывающий» чудом отправлял «открывающего» в нокаут. С одной стороны, такое легко было раскрыть, но проблема была в том, что приходилось играть по-настоящему. Если следовало завершить бой нокаутом, то приходилось отправлять оппонента в нокаут. А это значило, что приходилось самому попадаться или не слишком сильно стараться уходить от удара.
Из-за этого в соседних комнатах был организован свой госпиталь, где предоставляли базовые медицинские услуги. В нём работали обычные врачи, которым не хватало денег на официальных работах. Была возможность обращаться и по другим делам, если нельзя было обратиться в официальную больницу. Это могли быть перестрелки, ножевые ранения. Но за всё это бралась большая плата.
Был ещё вариант устраивать настоящие бои. В таких, как правило, участвовали безумцы либо отчаянные люди, которые хотели попытать счастья и забрать весь куш себе. Ведь в «сценарных» боях бойцам или актёрам платили заранее подготовленную сумму, а всё остальное уходило организаторам. Но в настоящих бояв дело часто заканчивалось смертью, ведь до правил мало кому было дело.
Когда он вышел из раздевалки и оказался за дверью в коридоре, гул толпы стал слышаться намного отчетливее. Было легко понять, что люди там просто кричали или что-то выкрикивали. Само содержание слов понять было почти невозможно, даже если стоять чуть ли не вплотную. И стоило Барьянову подойти к концу коридора и открыть дверь, как среди этой толпы зазвучал голос рефери, который пытался с микрофоном и динамиками перекричать толпу.
— Леди и джентльмены, а теперь, вашему вниманию... — все эти слова он протягивал, иногда повышая голос, а иногда делая его низким. — Человек, который держит серию из четырёх побед... Который не раз уже вставал и падал... Воспарит ли он вновь или упадёт камнем вниз... Встречайте! Чёрный ворон, Ке-ер!
— Дряное прозвище... — эти слова он проговорил тихо, так, что и сам их не услышал из-за толпы. Он мог бы всё это выкрикнуть, но никто бы не разобрал, что именно он сказал, лишь приветствовали бы его ещё более громкими криками.
———————————
Ну и пара слов напоследок. Я размышлял о том, когда сделать для Мао день рождения, хотел символическую дату. 26 числа была опубликована первая часть рассказа, где и дебютировал этот персонаж. Но я не хотел делать ей день рождения 26 декабря.
Изначально я думал дать ей день рождения где-то осенью. Решил использовать знаки зодиака. Теперь я немного прошарен в этой теме.
26 сентября, да, она у меня весы.
В это время у Кера (Анатолия Барьянова, Толика, ггешки) день рождения 18 декабря (это главная причина, почему я не хотел делать день рождения Мао в декабре).
18 декабря 2024 года был создан этот персонаж, так что это его день рождения. Но это не точно, разница может быть в пару дней, но не суть. Так что он у нас Стрелец.
Я не буду расписывать связи этих знаков, сами почитаете. Я в эти гороскопы не верю. Для меня это просто забавная штучка, с которой можно сравнивать то, что есть, и смотреть, насколько я попал.