| часть
Когда я обнаружила старую коробку у себя в шкафу на балконе — в самом дальнем и в самом темном его углу, — прошло уже двенадцать лет. Быстро сказка сказывается да не быстро дело делается..Двенадцать лет, как с земного плана ушла моя бабушка. Марья Кузьминична. Любимый, драгоценный мой человек.
Это утро началось как обычно. Младший, Мишка, орал, что куда-то делся его второй носок. Старший, Егор, молча запихивал в свой битком набитый рюкзак телефон, делая вид, что уроки сделаны, а на самом деле просто надеясь на наш народный авось. Муж, Сережа, маячил в дверях ванной с бритвой в одной руке и галстуком в другой — важная встреча, а он, как всегда, опаздывает и пытается быть немного Цезарем - делать несколько дел одновременно, и бриться и одеваться и завтракать.
— Мааама, где носок с динозавром!?
— Мам, переведи денег на обед!
— Поля, ты мою рубашку голубую не видела?
В общем, обычное утро. Сбор детей в школу — это отдельный вид спорта, почти олимпийский, но золото получить фактически невозможно. Я чмокнула Сережу в щеку — «хорошего дня, милый», Егору выдала строгое «постарайся без двоек», Мишке вручила второй носок (найденный, как всегда, прямо у него под носом).
Дверь за ними захлопнулась. Тишина. Такая звонкая ,что слышно, как гудит холодильник и где-то за стеной журчит вода из под крана. Я вздохнула и пошла на кухню. Там, наконец-то в спокойствии и тишине можно допить свой, уже остывший, кофе.
Я стояла с чашкой в руках и мой взгляд блуждал по кухне, критически осматривая поверхности на предмет пыли и грязи. "Более менее"- откомментировал внутренний голос, значит обойдёмся сегодня без большой уборки. Мой взгляд скользнул дальше к окну, а за окном балкон.. Я вздохнула.
Балкон напоминал поле боя, на которое давно махнули рукой. Лыжи, которые никто не надевал лет пять, торчали из угла, как ветки, потерявшие листву. Коробки из-под обуви громоздились одна на другой, норовя рухнуть на первого, кто рискнет пройти мимо. Старые банки с краской, которую Сережа собирался выкинуть еще в прошлом году (или в позапрошлом? или когда Мишка еще в коляске спал?), пылились рядом с трехлитровыми банками — соленья, соленья, навязчивое хобби некоторых женщин за тридцать..
Я уже пыталась несколько раз разобраться там. Открывала дверь на балкон и... закрывала. Потому что ну его. Потому что сил нет. Потому что проще сделать вид, что этого кошмара просто не существует и мне показалось..
Но сегодня что-то щелкнуло. То ли весна в окно светила слишком настырно и ярко, то ли совесть заела, то ли просто надоело спотыкаться об эти коробки.
— Ладно, — сказала я вслух. — Разберем. По чуть-чуть. По чуть-чуть, Полина, слышишь? Не надо героизма.
Я вышла на балкон. Солнце уже припекало, пылинки танцевали свой замысловатый танец в воздухе. Я окинула взглядом поле боя и начала с малого: выкинула пустые коробки, переставила аккуратно банки, лыжи прислонила к стене ровнее. Потом дошла до стеллажа. Затем, после небольшого перерыва на перекус с чашечкой кофе дошло до старого шкафа, который стоял в самом дальнем, самом темном углу, куда не часто заглядывал даже свет с улицы.
Шкаф был закрыт. Дверца не открывалась уже лет сто, наверное. Я дернула — бесполезно. Еще раз — с усилием. Дверца поддалась со скрипом, и оттуда пахнуло деревом, пылью и залежавшимися вещами.
Я замерла. "Надо" - тихо сказала я сама себе под нос. Несколько ящиков с инструментами ( кому и зачем?! Здесь никто гвоздь вбить ровно не может). Несколько мешков с детскими игрушками для песка (зачем столько? Неужели эти горы пластика купили мы?). Обязательная коллекция пустых пыльных банок и несколько мешков с елочными игрушками. В завершении откуда то сверху на меня выпал Мишкин горшок (зачем мы все это храним?!)..Вдруг я увидела в самом дальнем углу коробку. Обычная, обувная, перетянутая пожелтевшим скотчем крест-накрест. Я смотрела на нее и не могла вспомнить, откуда она здесь появилась. Потом вспомнила.. Мама привезла, сказала: «Разберешь когда-нибудь». А я так и не разобрала. Двенадцать лет коробка стояла в темноте и ждала.
Я взяла ее в руки, пошла в комнату и села прямо на пол, поставила коробку на колени и дернула край скотча. Скотч послушно отклеился, и я подняла крышку.
И замерла.
Сверху лежали катушки с нитками. Рядами, как солдатики на параде. Черные, бежевые, бордовые, золотистые — одна к одной. Бабушка была аккуратницей: у нее ни одна иголка не терялась, наперстки лежали стопочкой, пуговицы — по баночкам, по цветам, по размеру, по фасону. Я провела рукой по катушкам, и они тихо стукнулись друг о друга. Таким знакомым звуком из детства.
Под катушками оказались клубки шерсти. Немного колючей, той самой, из которой бабушка вязала мне варежки и носки когда-то очень давно. Я вспомнила, как сидела рядом с ней на стуле, а в глубине комнаты тихонько работал телевизор. Я весело болтала ногами, а спицы мелькали в ее руках так быстро, что я не успевала следить за ними. Тогда казалось — просто вечер. Обычный. Ничего особенного. А сейчас я бы все отдала, чтобы снова посидеть рядом, прижаться к ее теплому боку и слушать, как тикают часы-ходики на стене,а на ужин съела бы ее фирменных пирожков с капустой..
Я отложила клубки. Дальше пошли иголочки в старой жестяной коробочке из-под леденцов, ещё пуговицы в банке из-под кофе, кусочек хозяйственного мыла, которым бабушка натирала нитки. Мелочи. Ее мелочи. И от каждой вещи шло такое тепло, что у меня защипало в носу.
«Ну вот, — подумала я, вытирая тыльной стороной руки слезы, льющиеся градом— я и разобралась... Сейчас Егор из школы придет, спросит - мам, ты чего, заболела, а я скажу: пыли много на балконе, в глаза попала. Он поверит. Ему десять, он еще верит в мои истории».
Я уже хотела закрыть коробку, но рука нащупала на самом дне что-то гладкое, скользкое, прохладное. Я подцепила край и потянула..Платок.
Небольшой, шелковый, шейный. Он выскользнул из коробки и лег мне на ладони, легкий, почти невесомый. Такой красивый и яркий!
По красному полю, густому, как вишневый компот, мчалась тройка лошадей. Гривы — золотом, копыта будто бьют по ткани, дуги расписные, а вокруг — цветы и птицы! Края платка обшиты золотыми нитками. Присмотрелась - шили явно вручную специфическим стежком, от чего узор от золотой нитки шел будто волной, и на свету все это переливалось и сверкало, как в сказке!
Я сидела на полу комнаты, держала платок в руках, и слезы продолжали течь сами собой. Потому что это была не просто вещь. Это была сама бабушка. Моя Марья Кузьминична. Ее руки, ее терпение, ее любовь ко мне и ко всем нашим близким, зашитая в каждый стежок.
Я посидела еще немного, потом аккуратно свернула платок, пошла и положила его в шкаф к другим платкам и шарфам. Буду носить- твердо решила я. Больше никаких коробок и темных углов, буду выгуливать такую красоту! Потом опять на балкон, времени было уже в обрез, через час за Мишей в школу. Коробки, инструменты, банки..С огромным облегчением я закрыла дверки шкафа. Какой удивительный выдался день - подумала я. На душе было легко и радостно, хоть и пришлось поплакать сегодня.
Дальше день пошел своим чередом. Дети, кружки, уроки. Вечером вернулся муж. Вместе ужинали. Я совсем и забыла и про коробку в шкафу и про платок.
А той же ночью мне приснился сон.
Снится мне, будто стою я на своем балконе, только вокруг за окном не город, а чистое поле. Трава высокая, ветер гуляет, снопы голубых колокольчиков к земле из стороны в сторону пригибает. И вдруг слышу я четкие, как будто кто-то рядом говорит, слова.
Смотрю на перила — а там два воробья сидят. Один нахохленный, с облезлым хвостом, другой почище, ладненький такой. И тот, который с облезлым хвостом, говорит:
— Ты видал? Видал, я спрашиваю? Она нашла платок! Марьина внучка нашла!
— Да видал, не шуми, — отвечает второй. — Чего кричать-то? Я не глухой, чай, не на шоссе сидим.
— А то, что теперь всё по-другому будет! Ты что, не понимаешь? Марья-то Кузьминична, царствие ей небесное и пуховые облачка, говорила: «Кто платок мой возьмет, тот наш человек станет. Слышать будет».
— Слышать? — второй воробей склонил голову набок, глянул на меня черной бусинкой. — Эта? Да она вон, стоит, глазами хлопает. У нее двое пацанов, муж, суета, ничего она не слышит, кроме будильника своего по утрам!
Я хотела возмутиться: «Я всё слышу!», но тут на перила с шумом приземлился голубь. Здоровенный, сизый, важный, как директор школы на линейке. Он уставился на меня, нахохлился и выдал густым басом:
— Двенадцать лет ждали. Двенадцать, понимаешь? Я, может, ради этого случая голубкой так и не обзавелся, всё думал: вот-вот внучка придет, вот-вот платок найдет. А она, видите ли, то детей в школу собирает, то мужу ужин готовит, то на работу свою опаздывает.. Дела у нее, понимаешь. А мы тут сидим, ждем, когда кто-нибудь нас услышит.
Воробей с облезлым хвостом ткнул голубя крылом:
— Степан, не дави авторитетом. Она ж не со зла. Она ж не знала. Бабушка-то умерла, когда пацанов еще не было. Замоталась Полинка, забыла про наследство.
— Замоталась, — проворчал голубь Степан. — У всех дела. У меня, между прочим, тоже график: кормежка, облет территории, защита гнезд от ворон. А я здесь каждый день двенадцать лет подряд по утрам дежурю!
На этом месте я проснулась.
Долго лежала в темноте, смотрела в потолок и пыталась понять: что это сейчас было? Воробьи-болтуны? Голубь-наставник? Бред какой-то. Но вдруг я услышала бабушкин голос в ушах: «Сны — это весточки, Поленька. Разбирать их умей, да применять».
Утром все закрутилось по новой. Мишка опять что-то потерял и проверял на прочность мои нервные клетки, Егор молча, почти философски, пил чай, уткнувшись в телефон. Сережа вышел из спальни уже при полном параде: галстук, белоснежная рубашка и его любимый зеленоватый пиджак.Чмокнул меня в макушку:
— Поля, я сегодня поздно. Буду на выставке. Позвоню, как освобожусь.
Они ушли. Дверь хлопнула.
Тишина. Только холодильник гудит и за окном чирикают воробьи.
Чирикают.
Я замерла. Вспомнила сон. Вспомнила голубя Степана. Вспомнила, как бабушка, когда я была маленькая говорила: «Не бывает чудес, Поля, бывает, что мы просто плохо слушаем».
Я пошла в прихожую, открыла шкаф, достала платок. Долго смотрела на него. Потом медленно, словно боясь, что он рассыплется в руках, накинула себе на плечи.
Шелк лег мягко, тепло разлилось по спине. Я выпрямилась и подошла к окну.
— О, вышла! — раздалось с карниза.
Я подняла голову. Тот самый нахохленный воробей сидел на перилах и смотрел на меня в упор.
— Ну, здравствуй, что ли, Полина. Долго ты спишь. Мы тут с рассвета окоченели, ждем. У тебя вон, на столе хлеб остался..Не царское это дело — одной объедаться, дай и мы попробуем. У нас, между прочим, тоже семья, дети малые, а этот оболтус, — он кивнул куда-то в сторону, — опять хлеб у ворон упер, а нам ни крошки ни оставил.
Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.
— Ты... говоришь или я опять сплю? - пробубнила я.
— А ты слышишь? — оживился воробей. — О! Работает! Слышит! Эй, Стёпа! Она слышит! Марьянин платок работает!
С карниза свесился голубь. Важный, нахохленный, точь-в-точь как во сне. Посмотрел на меня, оценил платок на плечах и кивнул с достоинством:
— Степан. Очень приятно. А это Чик, — он кивнул на воробья, — а это Вася, его брат. Стеснительный, но вообще нормальный парень. Будем знакомы. Поздравляю с вступлением в должность.
— В какую должность? — мой голос прозвучал очень скрипуче, как будто издалека.
— В должность человека, который слышит, — важно сказал Степан. — Марья Кузьминична завещала нам тебя. Сказала: «Внучка у меня замотанная, детей будет поднимать, мужа кормить, про себя забывать. А вы ей напоминайте, что жизнь — она не только в носках да кашах. Вы ей про другое рассказывайте. Про небо, про ветер, про то, что птицы тоже живые. И чтоб не забывала: доброе дело — оно и душу греет, и сердце лечит». Ну, мы и ждали. Двенадцать лет, между прочим.
Я стояла на балконе, на плечах — бабушкин платок, за окном — воробьи Чик и Вася, и голубь Степан. Внизу, во дворе, кричали какие-то ребята, сигналили машины, где-то далеко лаяла собака. Городская суета — она никуда не делась. Но здесь,на моем балконе происходило что -то невероятное и из
ряда вон выходящее.
Что-то очень важное- добавила я про себя.
|| часть
Первое время я носилась с платком как с писаной торбой. Без него — никуда. Выйду в магазин, а на обратном пути мимо воробьи чирикают, и такое ощущение, что надо мной смеются. Или обсуждают, сколько я хлеба купила. Или жалуются, что я крошек не сыплю. А я стою, как дура, и ничего не понимаю. Обидно до слёз. Чувствуешь себя глухой тетерей, у которой из ушей вата торчит.
Поэтому платок поселился у меня на шее. Под кофту, конечно, чтоб не светить. А то объясняй потом знакомым, почему ты с шейным платком в мае месяце. «Полина, тебе не жарко?» — «Нет, что вы, у меня просто горло слабое». Слабое у неё, ага. Шея, можно сказать, теперь главный орган чувств.
Но и с платком поначалу было страшновато. Выйдешь на балкон — а на тебя обрушивается столько голосов, что голова кругом. Чик чирикает, Вася вставляет свои пять копеек, Степан басом комментирует происходящее во дворе, воробьиха какая-нибудь жалуется на мужа-бездельника, голуби спорят о качестве пшена. Я первые дни просто стояла, зажмурившись, и думала: «Господи, за что мне это? Я же тишины хотела, я же кофе пить собиралась!»
А потом привыкла.
Организм, он ко всему привыкает. Вот и я научилась фильтровать. Чик орёт — значит, срочно. Вася молчит — значит, всё в порядке, можно не высовываться. Степан задумчиво воркует — значит, будет лекция об архитектуре или о том, как раньше голуби жили хорошо, а теперь сплошной беспредел.
Самое смешное, что они все оказались личностями. Со своими характерами, привычками и взглядами на жизнь.
Чик — тот ещё пройдоха. Вечно в центре событий, вечно всё знает, вечно лезет, куда не просят. Но если кому помощь нужна — он первый. Вася, его брат, стеснительный и задумчивый. Любит сидеть в сторонке и смотреть на закаты. Степан его называет «философом», а Чик — «тормозом». Но без Васи наша компания была бы неполной.
Степан — отдельная песня. Он у нас за главного. Важный, солидный, с чувством собственного достоинства. Если Степан что сказал — значит, так и будет. Однажды я засомневалась в его словах про погоду, так он на меня так посмотрел, что я извиняться полезла. Голуби — они такие. Уважения требуют.
Постепенно я начала выходить в люди. То есть в парк.
Парк у нас большой, старый, с прудом и вековыми дубами. Раньше я ходила туда просто так — погулять, подышать воздухом, посидеть на лавочке, пока Мишка на горках катается, а Егор в телефоне зависает. Теперь же каждый поход превращался в спецоперацию.
Надеваю платок — и мир взрывается голосами.
Особенно весной. Весной в парке творится такое, что хоть стой, хоть падай. Птицы с ума посходили. И если вы думаете, что люди весной дуреют, — вы просто не слышали птичьих брачных песен.
Синицы, например, поют нежные серенады. В смысле, они думают, что нежные. А на самом деле это звучит примерно так: «Девушка, девушка, я самый лучший, у меня гнездо вон в том дупле, я принес уже три пушинки и одну травинку, выходи за меня, а то всех нормальных девченок уже разобрали!» И так без остановки. Часами. Одни и те же слова.
Соловьи— те ещё поэты.. У них действительно очень красиво, мелодично, заслушаешься. Но если прислушаться к тексту, то там сплошное хвастовство: «Я видел червяка! Самого жирного! Я его съел! А ты нет! А у меня клюв острее! А хвост длиннее! А пою я лучше всех в этом лесу!»
Воробьи в парке — это отдельная история. Там свои группировки, свои понятия. Чик как-то познакомил меня с местными. Те на меня посмотрели, почирикали между собой и вынесли вердикт: «Своя. Но странная. Ходит без перьев, зато с тряпкой на шее. Но кормит — значит, пусть живёт».
Отдельно надо отметить белок. И надо честно сказать, что белки — это диагноз. У них в голове в основном одна мысль: шишки. Где шишки, сколько шишек, чьи шишки и как их утащить. Если белка начинает с тобой разговаривать, первые полчаса ты ещё пытаешься понять, о чём речь, а потом доходит: ни о чём. Только о шишках. И о том, что в прошлом году орехов было больше, а нынче засуха, и это безобразие.
Одна рыжая, упитанная, с пушистым хвостом, как-то уселась напротив меня на скамейку и выдала монолог:
— Ты новенькая? А орехи у тебя есть? А где ты живёшь? А у тебя во дворе шишки есть? А какие? Сосновые или еловые? Сосновые лучше, в них семян больше, но еловые тоже ничего, если погрызть. А ты любишь кедровые? Я люблю. Только их мало. А ты знаешь, где кедры растут? А почему ты молчишь? Ты вообще разговариваешь? Или только слушаешь?
Я слушала. И кивала. И думала: «Господи, сделай так, чтобы она наконец замолчала». Но белка тараторила и тараторила про шишки, про то, как её подружка нашла клад с орехами, про то, что бельчата обнаглели и требуют есть пять раз в день. Потом она наконец ускакала по своим делам, а я долго сидела и приходила в себя.
Чик потом мне объяснил: «Ты чего на неё так смотрела? Белки — они нормальные, просто у них пунктик на еде. У всех пунктики. У Степана — на архитектуре, у меня — на справедливости, у Васи — на закатах. А у белок — на шишках. Терпи».
Однажды я встретила лису.
Настоящую, рыжую, с умными глазами. Она вышла из кустов, посмотрела на меня, я замерла, думала, сейчас познакомимся, поговорим о жизни, о лесе, о том, как люди природу засоряют...
А она фыркнула..Фыркнула, повернулась и ушла обратно в кусты. Даже не поздоровалась.
Я потом Чику жаловалась: «Что это было? Я ей ничего плохого не сделала!» А Чик смеётся: «Лисы, Полина, они такие. Они с людьми не разговаривают. Они вообще ни с кем не разговаривают, если им не надо. У них своя жизнь, свои дела. А ты для них — просто странный человек в платке. Мало ли таких по парку ходит?»
Обидно, конечно. Но я поняла: в этом мире свои законы. Не все хотят общаться. Не все готовы открываться. И это нормально.
Зато мои дворовые — Чик, Вася, Степан — стали почти родными.
Я узнала, что у Чика есть жена. Злющая воробьиха по имени Зинка. Она вечно им командует, гоняет за кормом и не даёт спокойно сидеть на перилах. Чик жалуется, но по глазам видно — любит.
— Ты бы её видела, Полина, — вздыхал он. — Красивая, зараза. И характер — огонь. Но если я вовремя семечек не принесу — она мне все перья повыдергает. Ты уж подсыпай, а?
Я подсыпала. И Чику, и Зинке, и их вечно голодным детям.
У Васи с личной жизнью было сложнее. Он стеснительный, долго выбирал, потом влюбился в воробьиху с соседнего двора, но боялся подойти. Я его поддерживала, как могла. Степан даже лекцию прочитал о том, как надо ухаживать за самками. Чик ржал. А Вася краснел (насколько воробей вообще может краснеть) и прятал голову под крыло.
Кончилось тем, что Вася всё-таки набрался смелости, спёр где-то самую красивую пушинку, преподнёс своей избраннице, и та растаяла. Теперь у них гнездо, скоро птенцы будут. Вася ходит гордый, Чик подкалывает, но по-доброму. А Степан сказал: «Молодец, Вася. А то я уж думал, так и останешься холостяком. Не дело это — одному век коротать. Даже у голубей и то семьи, а мы, между прочим, серьёзные птицы».
Степан, кстати, тоже не один. У него есть Глаша. Тоже голубка, серая, важная, под стать ему. Они вместе сидят на карнизе, вместе летают, вместе обсуждают дворовые сплетни. Степан её очень уважает. Если Глаша что сказала — значит, так и будет. Я даже завидую иногда. У людей не всегда так складно получается, как у них.
Но главное — они все стали моими. Моими странными, пернатыми, иногда невыносимыми, но родными.
Я уже привыкла, что утром Чик орёт под окном: «Полина, вставай! Зинка требует семечек, а мы вчера всё съели!» Привыкла, что Степан залетает на балкон и важно докладывает обстановку: «Во дворе новые коты, агрессивные, держи ухо востро. Воробьи волнуются. Глаша просила передать, что пшено закончилось, надо бы докупить».
Я докупала. И пшено, и семечки, и орехи для белок (хоть и раздражали они меня, но зимой их надо поддерживать), и даже специальный корм для уток на пруду. Сергей крутил пальцем у виска, но помогал таскать пакеты. «Поля, у тебя точно всё хорошо?» — «Всё отлично, милый. Просто птичек люблю».
А потом в мою жизнь вошли собаки.
Собаки — это отдельная вселенная. Если птицы — это суета и сплетни, белки — шизофрения на почве орехов, то собаки — это чистая, незамутнённая радость. Они все поголовно оптимисты. Даже если хвост поджат, даже если голодные, даже если их выгнали на улицу в дождь — они верят, что всё будет хорошо. И в людей верят. Иногда зря, но это уже не их вина.
Первым я узнала Дружка. Наш дворовый пёс, лохматый, немолодой, с умными грустными глазами. Раньше я просто кидала ему косточку, когда выходила гулять с Мишкой. А теперь...
— Привет, Дружок, — сказала я как-то утром, накинув платок.
Пёс поднял голову, посмотрел на меня и... заговорил. Голос у него оказался низкий, спокойный, с хрипотцой:
— О, Полина. А я думал, мне показалось. Ты чего это вдруг заговорила? Раньше молчала, только кости кидала.
— Раньше не слышала, — честно призналась я. — Теперь слышу.
— Дела, — вздохнул Дружок. — Ну, раз слышишь — давай поговорим. А то я тут один маюсь. Люди мимо ходят, кто пнёт, кто хлеба кинет, а поговорить — ни-ни. А мне, между прочим, есть что сказать.
И он говорил. Про то, как раньше у него был дом и хозяин, но хозяин уехал и бросил его. Про то, как он теперь живёт в подвале и сторожит двор, хотя его никто не просил. Про то, что весной особенно тоскливо, потому что все собаки парами, а он один.
— Ты не думай, я не жалуюсь, — добавил Дружок. — Жизнь — она хорошая. Солнце есть, еда иногда бывает, дети вот с тобой бегают, Мишка твой меня за ухом чешет. Чего ещё надо?
— Друга, наверное, — сказала я.
— Друг — это ты теперь, — просто ответил пёс. — Если не прогонишь.
Я не прогнала. С тех пор мы с Дружком подолгу разговаривали, когда я выходила во двор. Он рассказывал про других собак, про котов, про то, кто чем дышит в нашем районе. Оказалось, собаки знают всё. Где какая хозяйка добрая, где злая, где дети вкусными бутербродами балуются, а где только пинаются. Дружок вёл целую базу данных.
— Ты бы видела, Полина, что во дворе за кошка объявилась, — как-то сказал он. — Чёрная, наглая. Ни с кем не разговаривает, только шипит. Мы её боимся.
— Кошек боитесь? — удивилась я.
— А то! — Дружок почесал лапой за ухом. — Кошки — они же с характером. С ними не договоришься. Если собака — та сразу видно: свой или чужой. А кошка... она сама по себе. Никогда не знаешь, что у неё на уме.
Кошки и правда оказались отдельным видом.
Первое время я пыталась с ними заговорить. Подходила к дворовой Муське, рыжей, наглой, с бандитской мордой, и начинала: «Муся, привет, как дела?» А она смотрела на меня, как на пустое место, и уходила, задрав хвост.
Чик ржал: «Ты чего, Полина? Кошки с людьми не общаются. Они только с кошками общаются. И то если настроение есть. А с людьми они типа — мы выше этого. Они же боги, сама понимаешь».
Я поняла. И отстала.
Но однажды ночью я услышала под окном жалобный писк. Вышла на балкон — а там Муська сидит и смотрит на меня. Глаза огромные, в темноте светятся.
— Чего тебе? — спросила я.
И тут кошка заговорила. Голос у неё оказался тонкий, почти детский, хотя сама она вон какая здоровая.
— Полина, помоги. Котята мои в подвал залезли, а выбраться не могут. Там люк закрыли, дураки-строители. Третьи сутки сидят, голодные. Я уже все лапы ободрала, не могу открыть.
— Так ты же разговариваешь! — удивилась я.
— Когда надо — разговариваю, — огрызнулась Муська. — Ты идёшь или нет?
Я пошла. Люк открыла, котят достала, Муське корма насыпала. Она поела, на меня посмотрела, хвостом махнула и ушла. И неделю после этого делала вид, что мы не знакомы.
А потом опять пришла. Сначала просто сидела под окном, молчала. Потом, когда вышла, сказала:
— В соседнем подъезде кошку сбила машина. Трое котят остались. Молока нет. Помоги.
Я помогала. И котятам, и Муське, и другим кошкам, которые вдруг вспоминали, что умеют разговаривать, когда им что-то нужно. Оказалось, кошки — они такие. Сами по себе, гордые, независимые. Но если беда — приходят. И говорят. И смотрят так, что отказать невозможно.
Собаки — полная противоположность. Они всегда рады поговорить. Даже если у них всё хорошо. Дружок как-то признался:
— Мы, собаки, вообще разговаривать любим. Но нас редко слушают. Люди думают: гавкнул — и ладно. А у нас, между прочим, мысли есть. Я вот, например, о смысле жизни часто думаю.
— И к чему пришёл? — спросила я.
— Ни к чему, — вздохнул Дружок. — Но думать полезно. Ты главное не переставай со мной разговаривать, Полина. А то совсем заскучаю.
Я не переставала. И с Дружком, и с другими собаками, которые постепенно обо мне узнали. Приходили со всего района: пожаловаться, попросить помощи, просто поболтать. Один пёс, молодой, глупый, по кличке Шарик, как-то прибежал в панике:
— Полина, Полина, я потерялся! Я гулял, гулял и заблудился! Где мой дом? Где мои люди?
— А где ты живёшь? — спросила я.
— Не помню! — заскулил Шарик. — Я только помню, что там забор зелёный и будка есть. И ещё девочка с косичками, она меня кормила!
Пришлось подключать Степана. Степан облетел окрестности, нашёл зелёный забор, девочку с косичками и привёл Шарика домой. Хозяйка, тётка лет пятидесяти, рыдала от счастья: «Мы его третий день ищем, думали, всё!» А Шарик мне потом через Чика передал: «Спасибо, Полина! Ты лучшая! Приходи в гости, я тебе косточку спрятал!»
Я не пошла, конечно. Но на душе было тепло.
С тех пор мы стали настоящей командой. Я помогаю им — кормлю, лечу, спасаю от бед. А они помогают мне.
Дружок теперь следит за детьми на площадке. Если Мишка слишком далеко забегает или к нему кто-то чужой подходит — Дружок сразу лает, я выбегаю. Егор сначала удивлялся: «Мам, чего этот пёс всё время за нами ходит?» — «Дружить хочет, сынок».
Степан с высоты обозревает двор и докладывает, где какие опасности. Однажды предупредил, что на детской площадке качели сломались, а Мишка как раз туда собирался. Я успела. Чик с Васей следят за сплетнями — если кто из соседей что задумал недоброе, я узнаю первой.
Кошки, конечно, помогать не любят. Считают это ниже своего достоинства. Но однажды, когда я поздно возвращалась из парка, а фонари на нашей улице не горели, Муська вышла из кустов и молча пошла рядом. Всю дорогу до подъезда. Ни слова не сказала, просто шла и светилась в темноте глазами. А когда я зашла в подъезд, фыркнула и исчезла.
Я потом Степану рассказала, а он говорит: «Кошки — они такие. Не любят признаваться, что им не всё равно. Но если что — будут рядом. Просто молча. Так у них принято».
Вот так я и живу теперь. В двух мирах сразу. В одном — муж, дети, работа, ужины, бесконечные носки и вечно опаздывающий Сергей. В другом — балкон, карниз, деревья за окном, воробьи Чик и Вася, голубь Степан, пёс Дружок и кошка Муська, которая делает вид, что мы не знакомы, но по ночам провожает до дома.
И знаете, я благодарна за каждый день. За каждое чириканье, за каждый лай, за каждый кошачий фырк. Потому что это не просто звуки. Это голоса живых существ, которым ты нужен. Которые на тебя надеются. Которые готовы помочь, если что.
И еще. Бабушка, спасибо тебе. За платок. За дар. За этот огромный мир за окном, который я раньше совсем не замечала.
А Чик вчера сказал:
— Ты, Полина, в должности растёшь. Собаки тебя уважают, кошки терпят, птицы слушаются. Ещё немного — и будешь главной по двору.
— От птиц, что ли, мою кандидатуру выдвинули на повышение в должности? — засмеялась я.
— От всех, — важно сказал Степан. — Мы тут посовещались и решили: ты наша. И мы твои. Так и будем жить теперь. И дружить мирами.
Так и живём.