Могу ли я забыть эту ночь!
Никогда!
Это было не просто событие - это было посвящение. Конец шестидесятых звенел струнами первых гитар, но никто из нас, тогда еще зеленых студентов, будущих педагогов, не знал, что самое главное оружие уже заточено и ждет своего часа.
…Саня Ружников, хитрец с вечно горящими глазами, перехватил меня в коридоре. «Вечером - из института не уходи. Будь готов сидеть тихо, как мышь. Ночью - падаем в подвал!» Он подмигнул так заговорщицки, что отказаться было невозможно. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, предвкушая невероятное. На все вопросы Санёк отбивался:"Ты такое еще не слышал! Готовься обалдеть навсегда!".
И вот мы, притаившиеся по углам, дождались закрытия парадных дверей, крадучись, прокрались в сырую бытовку слесарного цеха. Запахло маслом и опавшей известью. В центре этого бетонного склепа, на самодельном столике, затаился старый, видавший виды магнитофон «Комета». А потом сквозь шуршание пленок случилось ТО, что перевернуло всю мою песенную жизнь.
Щелчок.
И в хрипловатых, магнитофонных динамиках грянул Он. Голос, который бил наотмашь. Не приукрашенный, не отглаженный хорами Пятницкого или приторным дуэтом Бунчикова с Нечаевым. Нет! Это был обвал, лавина!
«Удар, удар, еще удар!» - эти слова влетали в наши души, как зажженные стрелы. Мы сидели на корточках, боясь дышать, потому что песни Высоцкого тогда были страшной, невероятной, запретной крамолой. Нас бы, если б узнали про подвальные посиделки, вышвырнули из института в ту же секунду, растоптали бы комсомольские билеты.
Ректор Панов, грозный страж порядка, выгонял за женские брюки, за чужих гостей в общаге, а за «Владимира Семеновича» и вовсе спуску бы не дал.
"В заповедных и дремучих...".
Нам в тот момент было плевать на страх!
«Здесь лапы у елей дрожат на весу…» - песня крутила нас в своем водовороте. Мы летели. Сквозь треск и шипение «Кометы» мы вдруг услышали правду. Правду о горах, о смерти, о дружбе, о том, как болит сердце, когда «Королевский стрелок» сжимает курок. Это был не просто дворовый романс и не блатная лирика, от которых у нас уже тошнило. Это был другой мир - мир, вывернутый наизнанку, яркий, кровавый, сверкающий, тяжелый и надрывный, но - безумно живой.
"... а он не вернулся из боя".
Мы просидели всю ночь. Бобина вращалась, пленка скрипела и шипела, но мы не замечали времени. Голос барда выворачивал душу наизнанку, разрывая шаблоны «советской лирики».
Те ощущения невероятной новизны, ошарашивающей откровенности и невероятной искренности с той ночи были со мной всю жизнь и живут во мне до сих пор.
А через год, когда волна опасения за крамольную любовь к песням Высоцкого немного отступила, мы вышли на институтскую сцену. И пока другие дрожали за оценки, мы вышли, положили руки друг другу на плечи и под мою гитару грянули: «Если друг оказался вдруг…». Мы не просто спели - мы прокричали в зал ту самую, вертикальную, истинную правду.
И - о чудо! - нас не выгнали. Нам даже дали приз!
Так запретный подвал сделал нас не изгоями, а лауреатами. Потому что Высоцкий, сквозь хрипоту и шипение старой «Кометы», научил нас одному: настоящий друг никогда не бывает «вдруг и просто так». И за этими словами мы готовы были идти в огонь!