Часть 1. Зарезав на сельской околице годовалого жеребёнка-несмышлёныша, с вечера перескочившего в избытке резвости городьбу загона и увлекшегося волей, стая от пуза напировалась и ушла на днёвку в старые, заросшие лещиной и дубками овраги, из которых даже острое волчье ухо не улавливало ни человеческих голосов, ни собачьего бреха. Неподалеку, правда, по дороге изредка доносились автомашины, но гудели они ровно, не смолкая, и волки на них даже не поднимали головы, лишь сопровождали гул навострившимся полусонным ухом. Они не обратили внимания и на неровный, как бы прыгающий железный вой, медленно приближающийся со стороны деревни. Блаженно нежились на сытое брюхо под нежарким, но всё же греющим солнцем, удобно расположившись на развороченном старом шалаше из сухих ветвей и травы, устроенном когда-то покосчиками недалеко от оврагов.
Матёрая поднял голову, поставив торчком оба уха, когда железный вой почти стих до мерного вздрагивания рокота, а потом взревел и странно залязгал совсем близко. И увидела мчащееся прямёхонько по следу стаи нечто железное, резкое и красное, над которым возвышались голова и плечи человека. Коротко вскрикнув, она пружинисто взметнулась и с места в карьер рванула прочь вдоль оврага, крайнего к пустырю, увлекая за собой всю стаю. И в те же короткие мгновения моторный рёв стих, а вдогон беглецам резко и громко захлестали выстрелы.
В панике рассыпавшись в неровную цепь, волки во всю прыть отдохнувших ног мчались вдоль оврага, оглядываясь на ходу и не сразу спросонья догадавшись сбежать в него. Матёрая первая надоумилась это сделать и уже круто завернула было к нему, но тут ближайший к оврагу волк взвился, коротко взвыл и завалился в снег, густо заливая его кровью, а через миг перед мордой вожака стаи вспорхнул белый фонтан снега: волчица в страхе отпрянула в сторону и помчалась прочь от этого места, решив, что самое верное в сложившейся обстановке - бежать через луг к темнеющему на горизонте лесу.
Волка ноги не только кормят, но и спасают!
Пустырь был просторный и гладкий. Спокон веков на нём крестьяне косили и потому со временем тут посрубали и отдельные кусты и кочки и сровняли выгребы земли у старых звериных нор. Вот уже три месяца на этом пустыре плотно лежал снег. Выпало его в эту зиму изрядно, однако время, ветер и солнце осадили покров вдвое, и всё равно волки увязли в нём выше колен, лишь малость не достигая груди и брюха.
Волчице казалось, что по снежной целине она со своей стаей быстро оторвётся от этого странного, впервые ею виденного красного чудовища. Но гул вслед им не только не затихал, но и усиливался. И когда он опять приглох, а по волкам снова забухли выстрелы и ещё один волк сходу ткнулся в снег, коротко повздрагивал, позагребал ногами, распрямляя хвост, и навечно замер, матёрая поняла свою оплошность и круто завернула к недалёкому оврагу. Но было поздно: красный преследователь стремительно кинулся стае наперерез. Всё-таки надеясь опередить его, волчица вытягивалась в запредельном напряжении сил, кося на врага окровенившиеся глаза. Она видела, как человек, оседлавший красную машину, мчится почти поверх снега, оставляя за собой белую тучу, подкрашенную снизу голубыми потёками. Мчится без устали грозно и лихо. Рассмотрела и вражье лицо: оно было решительное и беспощадное. Отчётливо понимая, что человеку есть за что сводить с волками счёты, матёрая в утроившимся страхе перед возмездием повернула в луга. И в это время оглянувшись, как красная машина замерла, а через несколько волчьих прыжков вслед стае опять зазвучали, раскалывая луг и небо, выстрелы, и ещё один волк, нескладно перевернувшись через голову, забил красными фонтанами по ослепительно белой глади.
От стаи осталась половина: она, отец и два прошлогодка. Звери махали к лесу, выкладывая всю резвость и выносливость, непреднамеренно широко рассредоточившись. Средним бежал матёрый, справа – его подруга, слева – молодёжь. Бежали изматывающе трудно, потому что снег был глубок и плотен ровно настолько, чтобы пропускать ноги почти до земли, но при этом сильно стесняя их, а туго набитое парным мясом брюхо едва не волочилось по снегу, сильно тормозя бег.
Пока обезумевшее зверьё хлёстко стегали выстрелы, и смерть взвизгивала от звериных ушей так близко, что ещё круче и плотнее позорно поджимались хвосты, уцелевшие волки успели оторваться от преследователя и чуть-чуть яснее видеть впереди спасительную кромку тёмного леса. Однако после последнего выстрела враг резко взревел и теперь снова настигал. Оглянувшись, волчица заметила, что на этот раз он не просто догонял, но и стремился отрезать им путь к лесу, завернуть на чистое и там, конечно, расстрелять всех. До последнего.
Самые лёгкие и резвые на ногу переярки заметно уходили вперёд, у них оказывалось возможностей достичь леса и уцелеть больше, чем у матёрых. Но человек отлично знал волчьи повадки, легко догадался об этом и направил свою машину вслед переяркам, решив, что «старики» от него не уйдут. Поравнявшись с матёрыми, он не остановился, не вскинул ружья, а всё так же как бы летел поверх снега, наклонившись вперёд и едва не упираясь головой в прозрачный защитный козырёк лобового стекла. И волчица ещё раз с содроганием отметила, что было в их преследователе упорства, решимости и силы вполне достаточно для того, чтобы покончить со всей её стаей. И с ней тоже.
Ей отказывали, ставшие словно чужими, ноги. Не хватало загнанного дыхания, из дымящей паром пасти едва ли не под корень вывалился язык. Краем красного глаза она видела отца стаи, прыжки которого укорачивались и замедленно растягивались…О. если бы снег не был столь плотным и глубоким, а лес таким далёким! Матёрая, доведись ей чудом избежать гибели, ушла бы от сёл так далеко, что не слышалось бы и самых громких звуков, не улавливалось бы самых резких запахов. Довольствовалась бы падалью, зайцами, мышами, наконец, жила голодно, но спокойно. Но сколько раз она давала себе подобные зароки!
Когда человек поравнялся с нею, сил у неё уже не осталось, и она замерла, сжалась и сгорбилась, приготовившись принять смерть. Но тот не остановился, даже не сбросил скорость, а всего лишь мелькнул по ней мстительно горящим взглядом и продолжал погоню за молодыми. Переведя дыхание, она видела, как быстро настигал её потомство железный красный «конь» со всемогущим седоком, как всё чаще в ужасе озирались на него переярки, как позорили они и себя, и всю волчью родову, испуская на чистое поле снега жидкое, чёрное и вонькое. Но в эти страшные мгновения исчезло в ней сострадание к детям. Догадалась она, что человек, расправившись с ними, вернётся добрать матёрых, которых потому и отпускал пока, что знал – им не уйти. Давно уже многоопытной, пока ещё сильной и выносливой волчице хватило минутного лежания в снегу для того, чтобы поставить на место сорвавшееся дыхание, унять дрожь в ногах и воспрянуть духом. Неуёмная жажда жизни и врождённая способность точно оценивать критическую обстановку не единожды спасали её. И теперь, с эгоистической трезвостью оглядев заснеженный пустырь, и всё на нём творящееся, она сконцентрировала всю свою силу, сосредоточила всю житейскую мудрость на единственно верном шансе спасения: повернуть назад и по оставленному врагом следу умчаться к спасительным оврагам, в которых железный «конь» потеряет все свои перед нею преимущества.
Выбежав на широкую плотную полосу, утрамбованную в снег, она бросила призывный клич своему другу и сосредоточилась на себе: сгорбившись в рвотных конвульсиях…Сколько раз ей приходилось отрыгивать принесённое с охоты волчатам мясо! Они крутились у её морды, взвизгивая в голодном нетерпении, и ей было приятно выдавливать из себя свежий пахучий корм, полусваренный в желудке ровно на столько, чтобы не потерять крепость, но стать легко усваиваемым нежными ещё детскими брюшками. А теперь была рада просто освободить желудок, потому что было в нём конины с четверть собственного веса. Когда ей это удалось, она почувствовала себя будто бы немного отдохнувшей, силой и надеждой, воспрянувшей. Она даже прыгнула навстречу другу, нетерпеливыми взвизгами призывая его поторопиться. Но тот освобождал утробу, не дотянув до плотной вражьей тропы. А в это время человек, настигнув молодых волков, расстреливал их в упор. и когда его "конь" снова взревел и стал заворачивать не свою колею, волчица ринулась к оврагам.
Бежать матёрой теперь было куда легче, чем по целинному снегу, и её охватила эгоистическая радость спасения. Дети погибли? Печально, конечно, однако не смертельная утрата. Через несколько новолуний она принесёт, вырастет и воспитает новое поколение - и род её не исчезнет. Хорошо было бы, когда б уцелел вместе с нею и верный её друг: всё-таки без его самоотверженной помощи трудно ставить на самостоятельные ноги молодняк. Всё же муж всегда ближе, чем дети. Дети, почувствовав самостоятельность, утрачивают привязанность к взрастившим их родителям, муж же всегда опора ей, защита и поддержка. Пожизненная.
Она оглянулась было на него, стремящегося достать её, но красный «конь» врага по своему плотному следу теперь не мчался за ними, а почти летел, его высокий на пределе мощи вой с каждым волчьим прыжком становился громче, и матёрая поняла, снова сжавшись в страхе: ей не уйти. И все её устремления обратились к единственной теперь спасительной страсти - успеть добежать до оврага, в чёрной полосе которого уже просматривалась сетка ветвей и бурые вершины дубков и орешника. Она слышала, как чуть стих рёв «коня» и ударил в уши один выстрел, другой…Третьего не было. Вместо третьего выстрела снова набрал силу моторный вой. И ей не стоило труда догадаться, что теперь она осталась одна.
Она была уже у кромки обрыва в овраг, как опять стих её безжалостный преследователь, и стих совсем рядом, чтобы тут же ухнуть ей вслед. Ей нужен был всего один крошечный миг, чтобы начать после него жизнь заново. И он мелькнул – этот её последний на предательски открытом пустыре миг. Но он резанул её пронзительно острой болью, от которой нога тот час же стала чужой и неуправляемой. Рухнув в орешник и скатившись по крутому склону оврага на его дно, матёрая завалилась в снег по уши, в злобе и отчаяньи хватая собственную, кровью брызжущую ногу. Но всё же достало ей самообладания почувствовать человека у кромки оврага и услышать со злорадной и беспощадной ненавистью вслед ей брошенное: «Врёшь стерва! Не уйдёшь!» Она не понимая смысла слов, но тон их ей всё сказал.
Баталов для ненависти к волкам имел оснований более, чем достаточно. Шесть лет он был охотоведом при райисполкоме, и все эти годы его с издёвками и упрёками спрашивали: когда освободишь район от волков? Спрашивали и в райисполкоме, спрашивали в охотуправлении, прашивали по телефону из колхозов и совхозов. А была у него единственная на это отговорка: сами же на свою голову доохранялись, теперь вот сами с себя и спросите!
Но вот в районе случилось ЧП. В совхозный телятник повадился сильно отощавший за зиму матёрый медведь. Приходил через день на второй. Разбойничал нагло и дерзко, но осторожно и хитро. Караулили его местные охотники - бесполезно. Ловко избежал хищник и засады егерей. Как бы в насмешку незаметно для них утащив очередного бычка, потом другого. Затем сильно покалечил опытного медвежатника, имевшего на счету три десятка «буряков», разорвал его собаку.
Приехал молодой охотовед на автобусе в совхоз, расспросил людей, осмотрел окрестности с земли, потом забрался с биноклем на верхотуру водонапорной башни и долго оглядывал дали, стараясь думать за медведя. А интуиция подсказала, где тот окапался и каким путём ходит на разбой. И ушёл. Один, даже без собаки. С надёжным карабином дореволюционного образца.
Не приходил из леса Саша Баталов четыре дня. Медведь не появлялся тоже. Забеспокоились. Вызвали вертолёт. Нашли его у костра с глубоко прокушенными голенями и плечом. Мёртвый медведь громоздился поодаль, а вокруг него - волчьи трупы.
Потом охотовед рассказал: - тихо было, от шагов по сухому листу шум на весь лес. Стараюсь идти по голой земле, по камням, по валёжинам. И слушаю, приглядываюсь, принюхиваюсь. Дедову науку выслеживать зверя по чернотропу припоминаю, временами сам в медведя как бы воплощаюсь. Отпечатки медвежьих «лаптей» то там, то здесь. Тропу зверя и остатки его пиршеств нашёл быстро. А вот логово, где тот спал, искал почти сутки. Но как я не осторожничал, «буряк» засёк меня первым и сотворил хитрую засаду. Всего раз успел выстрелить, как оказался под ним. Нож спас, да пуля вошла хорошо…Раны продезинфицировал, перевязался. Логово-то зверина устроил рядом с родником, без чистой воды было бы мне худо. А волки пришли перед первым же утром. Молодые, да уже нахальные. Жрали медведя, ко мне подходили. Избегая выстрела. Чуяли, что плох я. К рассвету увлеклись медвежатиной, я и открыл огонь, двух завалить успел, остальные сбежали. А к вечеру, наглецы, вернулись. И прежде всего поинтересовались, жив ли я. Открываю глаза в сумерках, а в пяти метрах волчьи зрачки светят жёлтым злом. Беспощадные. Наглые. Как же я их ненавижу!
С. Кучеренко. Журнал «Охота и охотничье
хозяйство» за 1992 год № 1-2.