В истории мирового искусства мало произведений, способных вызвать столь мощный и долговечный общественный резонанс, как полотно Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Завершённая в 1885 году, эта картина стала не просто художественным событием, а настоящим политическим и социальным потрясением для Российской империи.
Первая реакция общественности
В феврале 1885 года картина была представлена на 13-й выставке передвижников в Санкт-Петербурге. По официальным отчетам Товарищества, в залах Юсуповского дворца на Невском проспекте побывали 44 689 человек. Эта цифра была феноменальной,посещаемость выросла вдвое, а в некоторые дни и втрое по сравнению с прошлыми годами. Сопровождающий выставку художник Павел Ивачев в своем письме к Павлу Третьякову от 18 февраля 1885 года оставил живое свидетельство этого безумия:
«Я такой толпы не видывал и не воображал ничего подобного. Не было места упасть яблоку на лестнице и в залах. В воскресенье был такой наплыв, что трудно описать эту давку... две кассирши едва могли продать 3778 билетов; затем их прижали в угол, сломали ножки у стула, опрокинули барьер около „Иоанна Грозного“; как не повалили всех картин — надо удивляться».
Средняя посещаемость составляла 1500 человек в день, что для камерных залов того времени было пределом физических возможностей. Выставку посетил даже сам Государь Александр III с семьей, для чего экспозицию временно закрывали для простых смертных. Толпы людей штурмовали здание. Зрители замирали перед холстом в оцепенении, невероятный реализм действовал на психику физически.
Одним из первых, кто осознал масштаб происходящего, был Алексей Суворин - влиятельнейший журналист и издатель газеты «Новое время». Спустя всего два дня после открытия выставки он опубликовал обширную статью, которая стала программной для понимания полотна. Суворин, обладавший острым чутьем на гениальность, сразу заявил:
«Ничего более сильного, страшно реального и смелого не создал Репин».
Он предсказал картине долгую и мучительную судьбу в общественном сознании. Суворин понимал, что обывательское сознание неизбежно столкнется с внутренним сопротивлением при виде такой концентрации горя и крови. Он писал, что картину наверняка назовут «ужасной» и «отвратительной», обвинят автора в отсутствии художественной цели и эстетического удовлетворения. Для Суворина обвинения в «ужасности» были не признаком провала художника, а свидетельством его роста. Он подчеркивал, что любая вещь, резко и смело выделяющаяся из «общего уровня», обречена на борьбу мнений, на споры и даже ссоры.
«Но никто не скажет, что Репин кого-нибудь повторяет, что картина бесталанна, что она не свидетельствует о росте художника, об искании им новых путей», — резюмировал издатель.
Картина вызвала шквал разноречивых мнений и критических статей в прессе.
Одной из самых резких была публикация под заголовком «Убийство в залах 13-й передвижной выставки и новая картина г-на Репина» в газете «Неделя». Рецензент В. Л. Кигн задавался риторическим вопросом: «Хороша ли картина Репина или нет?». Его вердикт был суров. Он увидел в произведении не мастерство, а «болезненную судорогу фантазии, сырую галлюцинацию, перенесённую могучей рукой на полотно». Критик настаивал, что подобное зрелище выходит за рамки допустимого в искусстве, превращаясь в чистую патологию.
Не менее жестко высказался художественный критик М. Соловьёв на страницах «Московских ведомостей». Он утверждал, что представленный Репиным облик царя «может только оскорбить человеческое чувство». Помимо эстетического неприятия, Соловьёв подверг работу детальному анатомическому анализу, пытаясь доказать, что в погоне за эффектом художник пренебрег правдой рисунка. Он отмечал, что у фигуры Грозного «правая рука и туловище неестественно коротки». Критик иронизировал над тем, что, увлекшись передачей фактуры розового кафтана царевича, Репин «недостаточно занялся телом Ивана», из-за чего фигура сына казалась ему безжизненным манекеном.
Реакция бюрократии на картину и ее запрет
Передвижная выставка в доме Юсуповых на Невском проспекте продолжала привлекать многочисленных зрителей, однако в правительственных кругах вокруг картины нарастало напряжение. Обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев в письме к Александр III выразил резкое недовольство картиной Илья Репин, ссылаясь на «письма с возмущениями» и утверждая, что она «оскорбляет у многих нравственное чувство». Сам он писал:
«Сегодня я увидел эту картину и не мог смотреть на неё без отвращения. <…> Удивительное ныне художество без малейших идеалов… А эта его картина просто отвратительна».
Накануне визита императора при дворе развернулось бурное обсуждение. Иван Крамской передавал, что гофмаршал Василий Зиновьев предупреждал Александра III: «…это невозможная картина, её нельзя позволять выставлять». Осматривая выставку, император спросил: «Что, эта картина поедет в путешествия?..» — и затем заметил: «Я не желал бы, чтобы эта картина была отправлена в провинцию». По наблюдению Крамского, перед полотном он «ничего не говорил… был… очень грустен и тронут», и картина произвела на него сильное впечатление.
Непосредственным следствием стало вмешательство властей. Павел Третьяков было запрещено выставлять картину и распространять её. Этот случай привёл к введению цензуры художественных выставок передвижников. После завершения выставки полотно отправили в Москву, где его вскоре поместили в закрытое помещение галереи. В течение трёх месяцев Третьяков получал распоряжения и уточнения, касающиеся ограничений. Лишь благодаря ходатайству Алексей Боголюбов запрет был снят.
От дискуссий к актам вандализма
1913 год «Довольно крови!»
16 января 1913 года произошло событие, потрясшее культурный мир: 29-летний иконописец, старообрядец и сын крупного фабриканта Абрам Балашов с криком «Довольно крови! Долой кровь!» нанес по полотну три удара ножом. Повреждения были катастрофическими: пострадали лица царя и царевича.
Реакция современников разделилась. Если консервативная пресса видела в этом «Божью кару» за искажение истории, то художественное сообщество было в ужасе. Максимилиан Волошин, в своей скандальной лекции, напротив, обвинил саму картину в провокации насилия:
«Ее повреждение является актом эстетическим, оно непосредственно обусловлено самой живописью картины... Репин сам виноват в том, что на его картину напали, ибо он перешел границы дозволенного в искусстве, представив ужас в таком натуралистическом виде».
Сам Илья Репин, приехав в Москву, был подавлен. По свидетельству Игоря Грабаря, руководившего реставрацией, художник сначала пытался переписать лица заново в новой, более современной манере, что едва не погубило шедевр. Грабарь вспоминал:
«Когда я вошел в комнату, где стояла картина, я не поверил своим глазам: лицо Грозного было совершенно неузнаваемо... оно было написано в какой-то новой, лилово-серой гамме. Это был крах».
В итоге реставраторам пришлось восстанавливать авторский слой по фотографиям.
2018 год: «Не соответствует историческим фактам»
Спустя 105 лет, 25 мая 2018 года, история повторилась, но с иным подтекстом. Житель Воронежской области Игорь Подпорин, выпив водки в буфете Третьяковской галереи, ворвался в пустой зал перед закрытием и нанес удары металлической стойкой ограждения по защитному стеклу. Если Балашов действовал в состоянии мистического исступления, то мотивы Подпорина носили отчетливо идеологический характер. На допросе он заявил:
«Картина является ложной. Она оскорбляет чувства верующих, православных и вообще всех в России. Иван Грозный причислен к лику святых... Репин все наврал».
Этот акт вандализма стал кульминацией многолетних дискуссий современных «православных активистов», которые с 2013 года требовали убрать картину в запасники. В их обращении к министру культуры говорилось:
«Современной наукой доказано, что первый русский царь Иоанн не убивал своего сына... Картина Репина содержит клевету на русский народ, на русское государство, на благочестивых русских царей и цариц».
Сравнительный анализ двух нападений
Сравнивая эти два нападения, искусствоведы отмечают пугающую закономерность. В 1913 году нападение воспринималось как симптом «болезни века» и избыточного реализма. В 2018 году оно стало актом «войны с историей». Восстановление картины после второго нападения заняло четыре года и потребовало создания уникальной мастерской. Эксперты Третьяковской галереи подчеркивают, что картина стала «заложницей» своей же силы:
«Холст Репина обладает такой мощной энергетикой, что слабые умы воспринимают изображенное не как художественный вымысел, а как непосредственную реальность, требующую вмешательства».
«Иван Грозный и сын его Иван» - это больше, чем живопись. Репину удалось создать «вечный двигатель» для споров. Картина заставляет каждого зрителя заглянуть в бездну человеческого гнева и раскаяния. Она остается важнейшим напоминанием о том, что истинное искусство не всегда должно быть комфортным - иногда его задача заключается в том, чтобы нанести обществу болезненный, но необходимый удар по совести.