Воспоминание далёкого детства. Первое посещение с родителями Эрмитажа... тогда ещё в Ленинграде. На вопрос, что такое «эрмитаж», был получен лаконичный ответ: «От французского слова «ermitage» – место уединения, там всё увидишь». Воображение нарисовало маленькое тихое место вдали от повседневной суеты, где нет никого, только тишина и покой.
Ну какое же это «место уединения»? Это же дворец – настоящий огромный «Зимний дворец»! Изумлению от увиденного не было предела. Обитель небожителей! Завораживающий, неведомый ранее, ослепительный мир великолепия! Нескончаемые толпы людей... и тишина... только лёгкий, еле слышный шёпот и шорох от движения посетителей, да приглушённый голос экскурсовода. Ничто не отвлекает от собственных мыслей, не прерывает полёт в параллельные, зачарованные миры человеческой фантазии. Ощущение, что вся эта роскошь для тебя одного – только ты и искусство во всех его проявлениях. Вот уж действительно – «ermitage» – место уединения...
Посещение подходило к концу, когда раздались оглушительные звуки... По залу пронеслась громогласная толпа – взрослые, отчаянно жестикулируя и смеясь, разговаривали во весь голос, по полу ползали орущие дети...
— Кто это?!
— Это иностранцы, люди свободного мира.
— А от чего они свободны?
— От всего. В частности, от воспитания и культуры. Не обращай внимания.
Как же «не обращай внимания» – волшебный мир моментально схлопнулся, портал искусства закрыл свои двери...
***
История Эрмитажа знавала немало «свободных» людей, особенно в дни великих социальных потрясений. Читая очерк Ларисы Рейснер «В Зимнем дворце», невольно вспоминается отповедь булгаковского профессора Преображенского: «Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стёкла, потушила все лампы? Да её вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом? Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха! Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в ГОЛОВАХ!»
Очерк «В Зимнем дворце» впервые был напечатан в социал-демократической газете «Новая жизнь» 11 ноября 1917 года. Имя автора – «Дианы-воительницы», как Ларису Рейснер назвал однажды в письме её муж Федор Раскольников, было широко известно в двадцатые годы прошлого века. Родилась она в 1895 году. Детство и юность прошли в любящей семье в тишине профессорской квартиры, среди книг и литературных споров. В 1915 году в Петербурге вышел изданный ею на средства семьи литературный альманах «Рудин». В 1918 году «Известия» опубликовали её очерк о боях на Волге – одну из первых корреспонденций с фронта Гражданской войны. Тогда же Рейснер стала членом партии большевиков. В качестве комиссара Главного морского штаба, в 1919 году, Рейснер прошла с Волжской военной флотилией весь её боевой путь: от Казани до иранского Энзели. А в 1921 году Рейснер отправилась с первым советским посольством в Афганистан. Осенью 1923 года в Гамбурге вспыхнуло восстание и Рейснер поехала в Германию. Репортажи с места событий вошли в книги «Гамбург на баррикадах», «Берлин в 1923», «В стране Гинденбурга». Умерла Лариса Рейснер в Москве от брюшного тифа в январе 1926 года.
Предлагаемый вашему вниманию очерк был написан в первые дни после штурма Зимнего Дворца. Именно Ларисе Михайловне Рейснер в те дни было поручено следить за сохранностью его исторических и культурных ценностей. В очерке, ставшем бесценным документом своего времени, ярко и эмоционально представлено отношение революционно настроенного человека к наследию прошлого, воссоздана атмосфера, царившая в начале становления новой, молодой и, как оказалось, «свободной» России.
«В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ»
Л.М. Рейснер
Вечером, занесённый первым ноябрьским снегом, Дворец кажется нетронутым, так же безмятежна белая площадь, за сквозными воротами у костров греется стража, автомобиль, став у строгих металлических дверей, громко дышит и блестит беспокойными фарами. Едва стукнет замок, за створками мелькнёт быстрая тень, – и опять надолго гордое невозмутимое спокойствие.
И внутри никакие разрушения, разбитые окна, сорванные рамы – ничто не отнимет у этой постройки плавный ход её галерей, соразмеренность стен и потолков, полукруги зал и, прежде всего, изумительное единственное в мире расположение тени и света.
На пороге каждой комнаты вы сразу замечаете окна: они высоки и цельны, и каждое с тяжёлыми складками кружева или сукна, отодвинутыми на две стороны, напоминает сцену, живую открытую сцену.
Всё остальное – камин, люстры, мебель возведены и поставлены так, чтобы со всякого места зрителю открывалась новая перспектива, свой собственный кусок декорации: бледного неба, Невы, Биржи и крепости. Концертные и бальные залы, вечерние и ночные комнаты из золота и малахита лежат в сердцевине здания. Круглые, накрытые куполом, сосредоточенные и замкнутые в себе.
Зеркала заменяют здесь то, что для внешних, наружных покоев делают окна. Всякая связь с внешним миром разорвана, город бесконечно далёк, ни один из его гудков и колокольных звонов сюда не проникает. Как на дне морском, покоится жемчужная ротонда посреди призрачного царства лестниц, коридоров и зал. Зеркала, которыми она переполнена, дробят искусственный свет, как сонные, солёные, к самому дну прижатые воды.
Там, где жили цари последние пятьдесят лет, очень тяжело и неприятно оставаться. Какие-то безвкусные акварели, бог знает кем и как намазанные портреты, модного стиля «модерн» мебель – всему этому трудно поверить в жилище, построенном для полубогов.
Какие буфеты, письменные столы, гардеробы! Боже мой! Вкус биржевого маклера «из пяти приличных комнат», с мягкой мебелью и альбомом родительских карточек.
Как хочется собрать весь этот пошлый человеческий хлам, засунуть его в царственный камин и поджечь всё вместе во славу красоты и искусства добрым старым флорентийским канделябром.
Впрочем, кляксы безвкусия попадаются и в александровскую эпоху. Между уборной Александра II, по тайной лестнице, ведущей к фрейлинам, есть маленькая комната, которую не раз проходили, пряча лицо за вуалью и плащом. Вся она полна обнажённых тел. Венеры, музы и пастушки, плясуньи и маркизы собраны в один душный гарем. Эрмитаж будет гордиться этой коллекцией. Её украшает подлинный Ватто, Фрагонар и Буше. Однако на самом видном месте зияют две французские картины – ничего не стоящие, аляповатые и грубые, на которых «ню» выставлено, как в мясной лавке. Просто – гадость. Мало того, все рамы двойные, и за целомудренными, величавыми богинями спрятаны маленькие, нечистые игрушки. Все это остатки старинного варварства, и его следы видны повсюду. Но перейдём к тому, что попорчено теперь и недавно.
Первые дни революции мало повредили Дворцу. Несколько разбитых стёкол, вот и все. Но затем в дом Растрелли въехал А.Ф. Керенский. Лучшие комнаты, самые строгие музейные залы он занял под бюро печати, канцелярию – словом, присутственное место. Все осталось нетронутым, но все затёрто, закурено, зашаркано, оглушено пишущими машинками и закапано чернилами. В десяти покоях, выходящих на площадь – водворился караул. Его меняли чуть не каждый день (наш премьер никому не доверял свою особу), и каждый новый отряд хозяйничал по-своему. Грязные тюфяки на полу, продырявленные картины, бутылки и бутылки, и все это не где-нибудь, но вокруг самой «особы», на её глазах и с её ведома.
О частной жизни Керенского во Дворце, о бесчисленных признаках бестактности по отношению к собственности Романова мы не станем здесь говорить. Бог с ним. Всё это дурно пахнет. Но вот мелочь, пустяк, а какой характерный. У Николая II был собственный бильярд. При отъезде в Тобольск шары слоновой кости, как личное имущество, были уложены и приготовлены к отправке. Министр приказал их вернуть и, как говорят сторожа, «собственноручно изволили забавляться».
И так во всём. Начиная с уборной и кончая библиотекой. Мы бы хотели знать, зачем вообще нужно было вселяться в Зимний дворец? Зачем нужно было есть и спать по-царски, попирать ногами изящество, роскошь и богатство, которыми имеет право распоряжаться только народ, которые принадлежат будущему, как музей Александра III, как Эрмитаж и Третьяковская галерея. Не будь Керенского во дворце, народный гнев не тронул бы ни одной безделушки. Разве премьер не знал, что каждую минуту политическая борьба может его сбросить если не с кресла, то со стула Николая II, что он подвергает величайшей опасности сокровища искусства, посреди которых он осмелился жить. Так и случилось. Толпа искала Керенского – и нашла на своём пути фарфор, бронзу, картины, статуи и все это разбила. Если заяц бежит от охотников в хрустальный магазин, он ведёт за собой свору, которая придёт по его следам и все перебьёт. Тут ничего неожиданного нет. Кабинет Александра II, молельня и т. д. превращены в кучу осколков; мундиры, бумаги, ящики столов, подушки, постель – все решительно искрошили. Каким-то чудом уцелело под стеклом генеалогическое дерево с миниатюрными портретами на конце расщепленных ветвей. Странно его видеть над всеобщим погромом. Оно возвышается такое бледное, такое хрупкое.
На первый взгляд очень странно отношение ко всему случившемуся придворных лакеев, сторожей и администрации. Никто из них не покинул дворец во время обстрела. Много ценного сохранено только благодаря мужеству и порядочности этих людей. К новому хозяину они относятся очень терпимо, и хотя большевистские комиссары со своими ружьями, сапогами и манерами кажутся выходцами с того света посреди порученного им Дворца, – их ценят за безусловную честность и полное отсутствие личных претензий, которыми «выскочка» так оскорблял и унижал слуг, привыкших к настоящей барской палке. «Изволили много душиться, а душка своего не было-с». Так холопская наблюдательность подвела итоги А.Ф. Керенскому.
Но ещё более опасное внимание черни привлекает в Зимний дворец уже не «особа», но на этот раз огромные винные погреба. Их завалили дровами, замуровали сперва в один кирпич, потом в два кирпича, ничего не помогает. Каждую ночь где-нибудь пробивают дыру и сосут, вылизывают, вытягивают, что возможно. Какое-то бешеное, голое, наглое сладострастие влечёт к запретной стене одну толпу за другой. По ним стреляют, их убивают, как собак, их позорит молва, а они только жмутся и на четвереньках, на животе ползут, ползут и ползут. Рабочие, матросы обещали разнести все здание, если не прекратится низменное паломничество. И они правы. Лучше гибель чего угодно, чем зрелище ненасытного, болезненного обжорства, совершаемого в дни величайшей русской революции. Со слезами на глазах рассказывал мне фельдфебель Криворученко, которому поручили защищать злосчастные бочки, о том отчаянии, о полном бессилии, которое он испытывал по ночам, защищаясь один, трезвый, со своим немногочисленным караулом против настойчивого всепроникающего вожделения толпы. Теперь решили так: в каждое новое отверстие будет поставлен пулемёт.
Узнать много нового и интересного можно подписавшись на канал «Perspicillum». Приятных всем открытий!