Я открыла дверь и не узнала свою квартиру. Диван стоял посреди комнаты, развёрнутый к окну, как будто ждал кого-то, кто никогда не сядет.
Мишка вылетел из коридора в одних носках и врезался мне в колени. От него пахло яблочным пюре и бабушкиным кремом для рук, тем самым, в зелёной баночке. Я подняла его, поцеловала в макушку и поверх его головы ещё раз посмотрела в комнату. Кресло переехало в угол. Торшер исчез. Журнальный столик стоял у дивана с другой стороны, не там, где я оставила его утром.
– Мам? – позвала я
– Иди, иди, переоденься, – откликнулась она. – Борщ уже на плите. Ты опять без шапки на работу ходила?
Я разулась медленно, чтобы успеть собраться. Мама приехала во вторник, с двумя сумками, термосом и обещанием «помочь немного с Мишенькой, ты совсем измоталась». Был четверг. Третий день её гостевания. И уже третий предмет мебели в моей квартире переехал без моего ведома.
Антон в тот вечер пришёл поздно. Снял ботинки, поднял голову и замер. Молча показал глазами на диван. Я молча показала ему ладони, мол, сама в шоке. Он усмехнулся, прошёл на кухню и сказал бодрым голосом, тем самым, которым говорят с тёщами и со страховыми агентами:
– Тамара Петровна, спасибо вам, очень всё вкусно пахнет.
Ночью, когда мы легли, он спросил в потолок:
– А зачем она диван-то?
– Не знаю, – сказала я. – Может, ей так удобнее с Мишкой играть.
– Ну да, – сказал он. – Конечно.
И повернулся к стене.
В пятницу я вернулась с работы, а на кухне переехал холодильник. Не сильно, сантиметров на сорок, к стене. Мама сидела на табурете, раскрасневшаяся, довольная, и обмахивалась полотенцем.
– Так гораздо удобнее, – сказала она. – И розетка свободная появилась, представляешь? Я весь вечер вчера думала, как же у вас всё неуклюже расставлено.
Я кивнула. Сказала «спасибо, мам». Села напротив и стала есть борщ, не чувствуя вкуса.
В субботу переехали книжные полки в коридоре. В воскресенье поехала тумба под телевизором. В понедельник я обнаружила, что фарфоровая собачка, которую мне подарила свекровь и которую я тихо ненавидела, перебралась с серванта на подоконник, а на её место встала чужая чашка. Тонкая, с золотым ободком. Я никогда её раньше не видела.
– Это что? – спросила я.
Мама подняла глаза от Мишки, которого как раз вытирала после каши.
– Чашка, – сказала она. – Папина. Я с собой взяла. Не могу её там одну оставить, понимаешь?
Я понимала. Я кивнула. Пошла в ванную, заперлась и постояла минуту с открытым краном, чтобы не было слышно.
Папа умер в марте. Сейчас был октябрь. Полгода, говорят, это ничего, это совсем немного, это ещё свежо, как ножевая рана. Мама держалась. Мама вязала шапки для церковной ярмарки, мама ходила на хор, мама приехала «помочь с внуком». Мама ни разу не плакала при мне.
Во вторник, ровно через неделю после её приезда, я проснулась в три часа ночи. Сначала не поняла, от чего. Потом услышала. На той стороне стены, в гостиной, кто-то тихо двигал мебель. Не таскал, не швырял, а толкал, как толкают раненое животное. Сантиметр. Пауза. Ещё сантиметр.
Я встала. Антон спал, отвернувшись. Мишка сопел в своей кроватке. Я вышла в коридор босиком и заглянула в комнату.
Мама стояла в ночной рубашке, упёршись плечом в спинку дивана. В темноте её седые волосы казались белыми. Она двигала диван к стене. Очень медленно, по чуть-чуть, чтобы не скрипнул паркет. На журнальном столике рядом стояла та самая чашка с золотым ободком.
– Мам, – сказала я.
Она не вздрогнула. Только выпрямилась, прижала ладонь к пояснице и посмотрела на меня через плечо. Лицо у неё было сухое и спокойное.
– Не там стоит, – сказала она. – Я весь день смотрю и не могу понять, что не так. А сейчас лежу и понимаю: диван не там. Он должен быть у стены. Чтобы напротив окна было кресло.
– Зачем? – спросила я тихо.
Она помолчала. Подвинула диван ещё на сантиметр. Села на его край, прямая, как будто на чужом стуле.
– У нас так стояло, – сказала она. – Ты не помнишь, ты маленькая была, мы потом переехали. Папа сидел в кресле, читал. Я на диване. Он мне через плечо рассказывал, что в газете. Он любил, когда из окна свет, а из радио тихо.
Я опустилась на пол рядом с диваном. Паркет был холодный. От мамы пахло валокордином и тем же кремом, что и от Мишки днём.
– Мам, – сказала я. – Ты у нас всю квартиру…
– Я знаю, – сказала она. – Я всё знаю, Леночка. Я приехала, думала, буду с Мишенькой, отвлекусь. А я как зашла, у тебя диван у окна, а у меня в груди как засвербит. Не могу, и всё. Я сначала кресло двинула. Потом думаю, ну ладно, одно кресло. А ночью лежу, нет, и тумба не там. И сервант. И холодильник. Я как будто наш дом ищу в твоём. Ищу и не нахожу.
Она говорила ровно, не плача. Только пальцы перебирали край ночной рубашки, будто что-то отсчитывали.
– Я думала, я справляюсь, – сказала она. – Я в хоре пела, я шапки эти проклятые вязала. А приехала к тебе и поняла: я полгода живу и не помню, где у меня ключи, где у меня папа сидел, где я ему чай ставила. Я как будто без мебели внутри, понимаешь? Пустая комната. Я и подумала: я хоть тут расставлю. Хоть у дочки. Хоть как-то.
Я молчала. В окне через двор горело одно жёлтое окно, у кого-то тоже не спали в три часа ночи. Где-то у соседей сверху упала ложка. Мишка во сне сказал что-то длинное и невнятное.
– Прости, – сказала мама. – Я завтра всё обратно поставлю. И кресло, и тумбу. И холодильник, ты уж Антону объясни. Я в магазин схожу, куплю чего к чаю, и обратно поставлю. И уеду, наверное.
– Мам, – сказала я.
И не нашла, что сказать дальше.
Утром муж вышел на кухню, увидел, что холодильник стоит на новом месте, а диван у стены, и открыл рот, чтобы что-то сказать. Я посмотрела на него. Он закрыл рот. Сел, налил себе чаю и стал разглядывать чашку с золотым ободком, как будто никогда раньше посуды не видел.
Мама уехала через два дня. Чашку забрала. Больше ничего не двигала.
А я вечером, когда осталась одна в гостиной, встала посреди комнаты и долго смотрела на диван у стены. Потом подошла к креслу, развернула его к окну. Села. Из радио на кухне тихо говорили про погоду. Из окна шёл серый вечерний свет. И я вдруг поняла, как именно сидел мой папа, когда я была маленькая: слегка сгорбившись, локоть на подлокотнике, газета на коленях.
Я никогда раньше этого не помнила. А теперь вспомнила.
В пятницу я позвонила маме и сказала:
– Мам. Приезжай. Только в этот раз без термоса. Просто приезжай.
Она помолчала секунду. И сказала:
– Ладно. Я чашку привезу.