По мотивам этой истории режиссёр Константин Ершов снял фильм «Грачи» (1982). Главные герои картины братья Грачи (их прототипы – братья Билык) – вовсе не похожи на злодеев. Обычные советские (не хочется употреблять пошлого слова «совковые») парни. «На экране не банда, а семья: здесь чтят мамашу Евдокию Ивановну, старший брат не даёт в обиду младшего, а дядя Леня, знатный гитарист, вместе с братьями (даром что куда старше и в анамнезе три ходки) дурачится на пляже, – читаем мы в рецензии на фильм Михаила Трофименкова. – Не малины и хазы, а домик на берегу моря. Не пьяные сходняки, а чинный семейный обед с арбузом на сладкое. Не экзотика, а быт, рутина, жизнь, застиранная и на столичный взгляд убогая, но родная для миллионов людей».
И вот эта вот «обычность», советская провинциальная среднестатистичность злодеев делает их ещё более отвратительными и страшными. Согласимся с киноведом Трофименковым: «“Грачи” до сих пор раздражают, это очень неприятный, как отголосок тёмного слуха, фильм. В первую очередь потому, что Ершов не только ничего не объясняет, но и сам не понимает – только предчувствует что-то зябкое и страшное тут, по соседству».
И вправду – всего через семь-восемь лет после выхода на экраны «Грачей» обычные советские парни будут сколачиваться в банды и убивать друг друга. А мы, те, кто не захотел «сколачиваться», будем удивляться, откуда эта жестокость? Почему вчерашний слесарь или учащийся ПТУ стреляет в подобного себе, а то и просто убивает его ударами железного прута по голове? Почему бывший октябрёнок, пионер и комсомолец пытает такого же, как он вчерашнего октябрёнка, пионера и комсомольца, засовывая в его анус раскалённый паяльник? В каком таком месте спокойного и скучного СССР копилась вся эта хтоническая братоубийственная энергия?
А как оно на самом деле в той истории, что вдохновила Ершова на «Грачей», написала Ольга Чайковская в очерке «Это было под Ростовым» (её судебные очерки – верх советской криминальной журналистики, да и криминальной журналистики вообще).
Ольга Чайковская
Это было под Ростовом
«Литературная газета» / №40 (4690) 04.10.1978 г.
Рейсовый «Икарус» Краснодар–Каменск подходил к новочеркасской развилке глубокой ночью. Пассажиры, человек пятнадцать, дремали, а тот единственный, кто смотрел на дорогу, увидел, что стоит на ней человек и, согнувшись, что-то ищет. Когда автобус проезжал мимо, пассажир заметил, что человек этот в милицейской форме и на обочине стоит машина «Жигули». Дорожное происшествие замеряет? Но что можно рассмотреть в такой темноте и что замерить? Впрочем, шофёр и сам уже тормозил.
Когда они вылезли (было холодно и ветер), человек шёл им навстречу, а когда подошли – лежал. Это действительно был милиционер, молодой парень в куртке, он лежал на боку с пистолетом в руке. Сказал, задыхаясь: «Обстреляли нас… сволочи…» – и попросил, чтобы у него взяли пистолет. Его отнесли в автобус и только тогда сообразили, что он сказал «нас». Водитель сдал автобус назад, осветил фарами шоссе, принялись искать – и нашли в кювете второго милиционера, которому помочь уже было нельзя.
У «Жигулей», стоявших поодаль, на малых оборотах работал мотор. Подошли, заглянули в машину, там никого не было. Но никому не пришло в голову заглянуть в багажник. Позже в нём нашли мёртвого.
«Икарус» гнал по новочеркасскому шоссе. «Скорее», – сказал раненый, а потом: «Я умираю», – и при въезде в Новочеркасск умер. Было два часа этой холодной, ветреной, злой ночи.
Милиционеры Геннадий Богатиков и Георгий Вернигоров, работники ГАИ, погибли, выполняя свой долг. Мимо их контрольного пункта на большой скорости промчались «Жигули», на свисток не остановились, и патрульная машина пошла в погоню. Об этом рассказал шофёр самосвала, стоявшего в тот момент у контрольного пункта.
А наутро патрульную машину нашли, изрешеченную пулями, с расколотыми, рассыпавшимися стеклами.
По-видимому, бандиты обстреляли из автомата орудовцев, преградивших им путь, пересели в милицейскую машину и уехали, оставив свои «Жигули», в багажнике которых лежал мёртвый.
Вот дело, которое обрушилось на ростовских юристов и требовало немедленных действий, самых решительных, молниеносных.
Легко сказать…
Вопросы, одни вопросы, десятки вопросов, но некому было ответить, молчали мёртвые и не было свидетелей.
Ищи ветра в поле.
Невольно вспомнилось работникам ростовского УВД дело братьев Толстопятовых, знаменитое дело, несколько лет назад стоившее им многих сил и бессонных ночей. Эти, новые, были, пожалуй, почище, во всяком случае, начали гораздо свирепее.
Личность человека, лежавшего в багажнике, удалось установить по детскому рецепту, завалявшемуся в «Жигулях». Связи этого человека (назовем его Н.) были огромны и не всегда чисты, значит, сведение счётов, месть – всё это вполне можно было предполагать. И даже нашли одного, имеющего все основания ненавидеть, но он был ни при чём. Вообще версии возникали (и к тому же весьма правдоподобные), воздвигались и рушились.
Работа шла планомерно, широким фронтом. В самый день преступления был создан главный штаб во главе с начальником областного УВД Геннадием Илларионовичем Кольцовым – это значило объединение всех сил и ресурсов Ростова, координацию действий с другими УВД страны, с МВД СССР, с прокуратурой. Два раза в день, утром и вечером, генерал милиции Кольцов собирал сотрудников – работников розыска, следователей, (хотя дело это подследственно прокуратуре, следователи УВД также были к нему подключены), экспертов – докладывали, что сделано за день (за ночь), высказывали версии. Жарко их обсуждали. Дело требовало размаха – скоро сотрудники УВД отправились по разным городам (по схеме этих поездок из центра Ростова стрелки брызнули в разные районы страны).
В напряжении шла работа, в тревоге – выматывала мысль об автомате: такое оружие в руках преступников – это катастрофа. Одна уже произошла, другая могла случиться в любой час.
А откуда он взялся, автомат, как могло попасть в руки бандитов это армейское оружие? Стали искать в милицейских сводках – оказалось, был случай, когда у солдат, ехавших из командировки, украли в поезде автомат. И стала тогда «из мрака неизвестности» выдвигаться фигура некоего парня, пригожего, обаятельного, наглого. Может быть, он?
А дни между тем шли. Давно похоронили Вернигорова и Богатикова, милиционеров, погибших на шоссе под Ростовом, народу было много, шли за гробами жёны с детьми, шли матери. Там и похоронили, возле шоссе, как хоронят героев. А автомат, который по ним стрелял, всё ещё гуляет по белу свету.
Между тем на экспертов (и Центральной лаборатории судебной экспертизы, которой руководит Н. Б. Лягушин, и криминалистической лаборатории УВД) обрушилась лавина – им пришлось тщательно «отрабатывать» дверцы автомашин, вещественные доказательства, одежду, окурки, содержимое портфеля, что остался в поезде, – путаница следов, целый хаос следов!
Я могла бы (в меру разумения, конечно) рассказать, как работали эксперты, что делали, чего достигли – старший эксперт ростовского УВД Софья Денисовна Колембет (о её высоком профессионализме я писала в связи с делом Толстопятовых) подробно мне рассказала, например, о технике своей работы, и порошки сыпала, и формулы выводила, всё это было доступно пониманию и безмерно интересно, об этом можно было бы много рассказать читателю (и как хочется!), но я этого делать не стану – зачем разглашать профессиональные тайны юристов? Скажу только, что в нашей истории работа экспертов неоценима.
Когда читаешь листы дела, где речь идёт об экспертизах – баллистической, судебно-медицинской и многих других, – поражаешься быстроте и точности ответов, а ведь за каждым – дни и ночи работы, и какой – ювелирной! Сперва, эксперты, разобравшись в хаосе следов, чётко сказали, что парень, укравший автомат, безусловно, был в «Жигулях», где найден труп. Важнейшее открытие! Но на самом существенном участке экспертизе не хватало материала для выводов, было много белых пятен, их, увы, приходилось заполнять догадками. Но, представьте, так велик был опыт экспертов, так высоко их профессиональное мастерство, что они догадались. Догадались! И в один прекрасный день (через месяц после преступления), памятный для всех, кто занимался этим делом, было названо имя: Билык.
Пётр Билык, двадцати пяти лет, судим, живёт в посёлке под Кустанаем, сейчас он «в розыске», его ищут. В тот же день в Кустанай вылетел заместитель начальника уголовного розыска ростовского УВД Николай Георгиевич Зинковский. И вот что он узнал.
Пётр Билык не один, с ним неразлучен его друг и наставник Афанасий Ставничий. Они являются в посёлок наездами, неожиданно, оба маленькие, спортивные, отлично тренированные (самбо, штанга), элегантные, в золотых перстнях. Не пьют, не буянят, не задираются, напротив, сдержанны и высокомерны, но – как взведённая револьверная пружина, готовая ударить, лишь только дотронешься до спуска. Они в бегах, но в посёлке живёт семья Билыков, большая – отец, мать, братья, сестра.
Фигуры в тумане придвинулись – совсем близко!
Николай Георгиевич поехал в посёлок, разыскал дом. Постучал – ни звука. Два дня назад, сказали соседи, семья вдруг снялась с места и отбыла, никому не сказав куда. В паспортном столе значилось: Киев – Винница.
Зато он добыл фотографии. Вряд ли кто когда вглядывался в них с большим вниманием – это не шутка: так долго искать врага и вот впервые увидеть его в лицо. Пётр Билык действительно пригож. А в лице Ставничего что-то кошачье, глаза, как у рыси. Говорят, и сам он быстрый, как рысь.
Теперь об этих двоих знали очень много – только где они с нами?
Итак, семья Билыков. Она отбыла с мебелью и всем скарбом – значит, должен быть контейнер, но Зинковский объехал все железнодорожные станции области, просмотрел вороха квитанций и ничего не нашёл. Предстояло обследовать станции соседних областей, и он начал с Челябинской (если в Киев, то она по ходу поезда) и угадал: на станции Троицка нашёл квитанцию, по которой Билыки отправили контейнер в Краснодар, Красная улица, 63.
Говорят, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, тут, пожалуй, было наоборот. В тот же день по телетайпу в Краснодар был передан этот адрес, в тот же день по нему пошёл капитан Власов (из группы ростовчан, работавших в Краснодаре) и в тот же день на месте дома 63 по Красной улице нашёл большую стройку будущего телеграфа. Не было по Красной улице дома 63. И всё-таки в тот же день Билыков нашли – в тихой зелёной кубанской станице, где пруд и дремотная речка в ряске и камышах; как раз на берегу речки и построили они маленький домик за довольно большим забором. Ни Петра, ни Ставничего дома не было, но через несколько дней во дворе появился Пётр. Запросили заместителя начальника Краснодарского УВД Анатолия Ивановича Полякова, он тотчас же приехал и решил – брать немедленно.
Тайно расставили вокруг дома людей и послали в дом записку – в станице, мол, милиция, Петра ищут, и через минуту стало известно, что два парня уходят к речке, к камышам. За ними погнались, и впереди бежал капитан Власов.
Положение было опасным, камыши не далеко, парни бежали быстро – чем они сегодня вооружены? И если успеют к зарослям, не ударит ли оттуда автомат?
Парни бежали быстро, но Юрий Николаевич Власов бегал быстрее. Об автомате он не думал – как и тогда, в деле Толстопятовых, не думал о смертельной опасности милиционер Алексей Русов, который выскочил прямо на бандитский автомат, или Гена Дорошенко, который под угрозой автоматной очереди вёл в погоню свой «газик», – все они говорят, что в такие минуты не думаешь об опасности.
Власов догонял, парни по его крику остановились и подняли руки. Один из них так и шёл на него с поднятыми руками.
— Ребята, – говорил он, улыбаясь и неуклонно продвигаясь вперёд, – вы что-то напутали, ребята.
Но Юрий Николаевич его к себе не подпустил, а заставил обоих лечь на землю. Один из них был Пётр Билык, но второй оказался не Ставничим, а младшим братом Петра – Владимиром.
Ставничий оставался на свободе, и опять же, опять же автомат был неизвестно где.
Пётр Билык на вопросы не отвечал. И младший, Владимир, молчал, но по-другому. Был очень бледен, всё курил, как видно, волновался. Ничего, однако, не ответил, когда его спросили об автомате.
Знаешь, сказали ему, этот автомат попадёт в руки Ставничего, и снова пойдёт стрельба. Эти слова, как видно, произвели впечатление, и он сказал, что автомат зарыт в лесу под Куйбышевом, недалеко от сломанного дерева, можно показать.
И вот они, чтобы лететь в Куйбышев, едут в машине на аэродром – заместитель начальника ростовского УВД Андрей Дмитриевич Димитров, он сидит рядом с водителем, старший следователь прокуратуры Кардаш и капитан Власов, а между ними, прикованный наручниками к Власову, Владимир Билык. Их машину пропускают прямо к самолёту, ждут трапа, и вдруг…
Вы думаете, опять какой-нибудь бандитский налёт? Нет, не налёт, но нечто столь же неожиданное: бежит к их машине сержант линейной милиции и радостно рапортует Димитрову:
— Товарищ полковник! Телефонограмма: Ставничий убит при задержании.
— Отставить! – рявкает Димитров, но уже поздно: Владимир Билык слышал.
Ставничий действительно был убит при задержании. Милиционеры, оставшиеся в засаде в доме Билыков, отлично знали, что его надо взять живым, но одно дело заранее разработанные планы, а другое – живая жизнь. Ставничий готов был к прыжку (вот именно – рысь!), а в это время к дому подходили ещё трое (как оказалось потом, его случайные спутники, но кто мог знать, что это не его дружки с автоматом), тут Ставничий кинулся на милиционера, стоявшего у двери, и бандита застрелили.
Но Билыкам всего этого знать не следовало: со смертью Ставничего для них открывалась безбрежная возможность валить на мёртвого.
Конечно, жизнь никогда не гарантирует нас от случайностей (сержант был из линейной милиции и не знал, что в машине младший Билык) – но какая досада! Едва-едва затеплились с парнем какие-то живые связи – и вдруг, как обухом по голове, известие о смерти! Что теперь будет? Как он это переживёт и как себя поведёт?
Вот так и случилось, что сотрудники ростовского УВД и прокуратуры выехали по точному адресу – «лес под Куйбышевом», имея проводником Владимира Билыка, который сидел, курил и молчал неизвестно о чём.
В Куйбышеве трещали морозы, и южанам из Ростова пришлось несладко в их пальтишках и ботиночках. В лес пробирались сугробами, и Владимир в конце концов привёл их к какому-то сломанному дереву. Отсчитали указанное число шагов и принялись долбить мёрзлую землю.
Всё-таки нашли его – ветер в поле. Труды милиции (в основном) были кончены, начинались (в основном) труды прокуратуры.
Прокуратуре тоже дела хватало. Если кто-нибудь думает, будто после того, как преступник найден, остаётся всего ничего – канцелярия, оформление на бумаге уже сделанного, – пусть этого не думает. Вот вам ситуация: Пётр Билык, который либо лжёт, либо отказывается отвечать; Владимир Билык, который хоть и выдал автомат, но видно, что неустойчив, Афанасий Ставничий, который хоть и мёртв, но всё же ещё в этом деле весьма активен. А суд потребует доказательств вины. Работа милиции была блестящей, но всего того, что пришлось пережить её сотрудникам – их волнения и победы, их интуиция и догадки, и как вышли на след, и как, рискуя получить пулю, бежал Власов, – всего этого в деле не будет. В деле должны быть доказательства, введённые в строгие рамки закона, доказательства вины подсудимых, каждого в отдельности. Их действительно было трое, преступников (двое Билыков и Ставничий), но следствие до сих пор не знает, кто стрелял в милиционера и кто убил Н. ударом ножа. А тут ещё Ставничий убит, и младший Билык об этом знает – как хотелось сказать ему: «Ставничий жив, он только ранен», – насколько легче было бы тогда работать! Но старший следователь ростовской областной прокуратуры Владимир Викторович Кардаш (он как раз занимался Владимиром, с Петром работал старший следователь А. Д. Томашевский) считал невозможным обманывать подследственного.
— Надо, чтобы он не только мне поверил, – объясняет Владимир Викторович, – надо, чтобы он поверил, что у меня есть определённые нравственные ценности, из которых я исхожу в своей работе. Не на словах исхожу, а на деле. А если он, поверив, вдруг узнает, что я его обманул, тогда всё рушится – не только уважение ко мне, но и самые ценности тоже, и вера в правосудие заодно.
Владимир Кардаш молод (тридцать один), долговяз, он великий логик и без всяких церемоний разоблачает малейшую неясность мысли или формулировки да тут же ещё любезно даст понять, что неясность формулировки есть результат неясности мысли, – словом, с ним ухо востро. Увлекается психологией, считает, что главное в процессе допроса – умение поставить себя на место другого. Сложное дело, говорю, особенно в вашей профессии. Трудно, но можно, отвечает он, иначе не получится контакта. Контакт – конечно, говорю, но с ним всё только усложняется: вы завязываете душевные связи, но в вас-то, в вас самих в это время сидит охотник, это ему нужен контакт, ему, для его охотничьих целей. Так да не так, отвечает он, я расставляю всё по местам в соответствии со справедливостью. Вот, например, Владимир Билык. Я не хотел быть по отношению к нему охотником и загонять его в угол. Я хотел, чтобы он почувствовал правду этого дела, а правда заключалась в том, что старший брат его погубил и что теперь ему, Владимиру, надо спасать себя. Позиция его эгоизма, разумного, если хотите, эгоизма, совпадала с позицией справедливости. Я эту позицию всячески поддерживал.
Хорошее дело логика, но жизнь сложнее логики: Владимир старшего брата любил, просто любил, нелогично. Они росли вместе и, как все братья на свете, были связаны тысячью тонких, крепких, корневых связей, которые испокон веку, кстати, считаются священными. И теперь Владимир должен был рвать эти священные связи и своими показаниями губить родного брата, реально губить, вести его к могиле. Вот трагедия, которая здесь возникла, – Кардаш её понимал. И хотя они никогда о ней не говорили (как и о смерти Ставничего – никогда), она присутствовала при каждой их встрече, стояла за каждым словом, заполняла собою паузы. Понимал следователь, как тяжко младшему Билыку, – на этом понимании и утверждалось его нравственное влияние, – понимал и всё же требовал правды, какой бы трудной она ни была.
Владимир рассказывал.
Преступление было задумано заранее, и, когда брат пригласил его участвовать, он согласился сразу, никто его не принуждал (правда так правда, он и себя не щадил – ведь и ему нетрудно было бы спрятаться за мёртвого; он такой возможностью не воспользовался). Они собирались грабить инкассаторов в Куйбышеве, вот почему именно там зарыли автомат, вот зачем нужна им была машина. Вместе с братом Владимир шил мешок, огромный, составленный из двух, зная, для чего он предназначается. Они наняли Н. подвезти их до города, зная, что он живым до города не доедет. В машине он, Владимир, ждал сигнала Ставничего – поворота головы, – чтобы выйти и стать слева у передней дверцы. Но когда Н. был убит, Ставничий внимательно взглянул на младшего Билыка и сказал: «Ничего, это пройдёт. Привыкнешь». И он, конечно, привык бы, это недолго, если бы милиция не взяла банду, когда та была ещё новорождённой.
Водителя машины ножом убил Пётр, ночью на шоссе стрелял Ставничий. Когда машина ГАИ загородила дорогу, когда из неё выскочил высокий милиционер и Ставничий открыл по нему огонь – Пётр вдруг увидел, что второй милиционер стреляет из окна своей машины, и предупредил об этом Ставничего (тот повернулся и стал стрелять по машине). Потом Пётр заметил, что лежащий милиционер ещё жив, и опять же сказал об этом Ставничему (и тот стал подходить к раненому, с каждым шагом делая выстрел). Вот какова была правда.
Показания Владимира Билыка всё время подтверждались – и вещественными доказательствами, и экспертизами. Но были в его показаниях факты, которые ничем нельзя было подтвердить, – он один видел, как Пётр ударил ножом, он один был свидетелем трагедии на шоссе. Тут очевидная, беспримесная справедливость его показаний была драгоценна, им нельзя было не верить. Но безмерно важно было, чтобы так же правдиво и точно он повторил их на суде, – если они начнут двоиться или он вовсе от них откажется, возникнут сомнения, а на основании сомнений суд решать не может.
Между тем на суде Владимиру предстояло встретиться с Петром.
И вот они рядом за барьером на скамье подсудимых, братья.
Старший в девичьих кудрях, лицо тихое, сосредоточенное – сидит, о чём-то думает, опустив глаза. Но вот он их поднял (что-то сказать конвойному) и улыбнулся так дружелюбно и ясно, что непонятно нам, почему вокруг него солдаты, да ещё не четыре, как обычно, а человек восемь.
Редкое обаяние дала ему природа, отдельное, ни с чем с его натурой не связанное. И глаза, зеркало души, его души не отражают, а, напротив, надёжно её скрывают. Он отлично знал род оружия, которым наделён, именно на обаянии, на актерских способностях, на умении «прогнать иллюзию» (его технический термин) и построил он свою жизнь. Потому что был «кукольник».
Не думайте, что он так вот улыбался всем направо и налево, напротив, он был неприступен, когда проходил магазином (к которому отношения не имел), озабоченный, деловой, с белой папочкой в руках, что-то на ходу бросая продавцам (которых на самом деле не знал). Люди, жаждущие дефицита, будь то шуба, ковёр или мотоцикл, обращались к нему с робкими вопросами, и он становился всё неприступнее, пока не снисходил, наконец, и разрешал принести деньги. На свидание выбегал из магазина столь же занятый, с той же папкой в руке, собственно, в этой папочке и заключалось его ремесло. Когда «клиент» приходил с деньгами, Пётр просил их пересчитать, давал бумагу (завернуть), просил ручку (надписать сумму), а пока «клиент» лез за ручкой, папочка незаметно переворачивалась, и на ней оказывался точно такой же пакет (это и есть «кукла»), где были листы бумаги, нарезанные по формату купюр. Пакет возвращался, назначалось новое свидание, когда незадачливый охотник за дефицитом должен был вручить деньги нужному лицу. Но на это последнее свидание Пётр, разумеется, никогда не приходил. Вот и все дела. Эти операции не только давали ему доход, но и вечный источник самоутверждения – он презирал людей, которых обманул.
Ведёт он себя картинно и всё время чего-то требует – то, чтобы сделали перерыв (он устал), то, чтобы прокрутили снятую во время следствия плёнку, то, чтобы сделали замечание прокурору (который сильно теснит его вопросами). Председательствующий Василий Михайлович Квардаков его дерзостей как бы не слышит, а просьбы его, поскольку они законны, тут же удовлетворяет – и перерыв объявляет, и даёт распоряжение прокрутить плёнку (только вот замечание прокурору Костанову не делает, потому что прокурор строго корректен). В зале недовольны, я вижу, люди переглядываются: видали, мол, как у нас церемонятся с бандитом? А потерпевшим – родным погибших, они занимают почти весь первый ряд – видеть это совсем уж невмоготу.
А он чувствует себя героем, Пётр Билык. Вот на него направили объектив фотоаппарата, он сделал ему навстречу «гав», а потом беспечно подставил лицо под вспышку, как под солнце.
Беспечно? Да что вы, каждый его взгляд, каждый жест, каждое слово – всё это точно рассчитано и имеет единственный адрес – брат.
Младший Билык не похож на брата, он очень худ и невзрачен, если старший бодр и только что не пляшет, то этот бледен и недвижен, в глазах смертная тоска (и я вспоминаю слова, которые сказал он своему адвокату: «Я хочу одного – достойно умереть»). Когда приходит его черёд говорить, еле тянет, везёт через силу, через погибельные паузы. Но главная его мука впереди – встает Пётр, чтобы задать ему свои вопросы. Он обращается к брату на «вы», холодные «вы», казнящие, а вопросы его стремительны и атакуют. И вот уже в медленных, запинающихся ответах младшего начинает двоиться, расплываться правда, вот уж он вроде бы и не видел, как Пётр ударил ножом, вот уж вроде бы видел, как ножом ударил Ставничий. Нам, в зале, хочется, чтобы судья вмешался и как-то защитил, что ли, младшего, но судья не вмешивается – у подсудимого есть право задавать вопросы. В показаниях самого Петра Ставничий бегает, бьёт ножом, стреляет из автомата, вертится, как чёрт, в то время как братья Билыки присутствуют при этом, недвижны и безвинны. Говорит он хорошо, работает на подтекстах.
— Я потому рассказываю так подробно, – замечает он с невинным видом, – что никто ведь не видел, как было дело, свидетелей-то нет.
И опять это знак брату – нет свидетелей, нет, никто ничего доказать не может, смелей!
Исподволь, очень тихо идёт отчаянный нажим на Владимира – а судья? Что же он – не видит? Бесстрастен судья.
Брат Владимир ничего не знал, продолжает Пётр, в машине оказался случайно, да и вообще всё произошло случайно: водитель Н. вдруг увидел лежащий в сумке автомат, и Ставничий неожиданно ударил ножом; и стрелять при встрече с ГАИ начал, никого не спросясь. А Владимир вообще ни в чём не виноват.
И вдруг в открытую весёлый взгляд в сторону брата – что же ты? Видишь, я же сражаюсь за нас обоих! Володька!
Да, они росли вместе, вместе ходили в школу, вместе валяли дурака, да, старший меньшого защищал. И одно дело рассказывать в кабинете следователю, который хочет правды, и совсем другое – говорить рядом с Петром, которому нужна ложь, чтобы остаться в живых.
И Владимир встаёт.
— Я хочу сделать заявление, – говорит он.
С каким напряжением он это говорит!
Ожидание нависло над процессом, ждут судьи, ждут стороны, ждут родные погибших – и мы, в зале, ждём. А Пётр сидит в своих девичьих кудрях, тихо опустив глаза, ровно не имеет никакого отношения к тому, что сейчас произойдёт.
Неузнаваемым стоит Владимир Билык, он резко выпрямился, и в повадке его появилось что-то надменное.
— Я хочу знать, – говорит он, – где мои мать, брат и сестра?
Это не заявление, это вопрос, а подсудимый не имеет права задавать суду вопросы, но судья Квардаков, как всегда, спокойно и ровно отвечает, что родные Билыков получили повестки, в них расписались и завтра приедут из своей станицы.
Владимир садится с явным облегчением. Мы не сразу понимаем, что всё это значит.
А это победа судьи.
Вот когда дало плоды его великое терпение, его ровная справедливость (и вот урок тем судьям, которые не умеют сдержать раздражения, скрыть предубеждение, которые порой вступают чуть ли не в перепалку с подсудимым или свидетелем, – если бы Квардаков хоть сколько-нибудь на них походил, его сражение было бы проиграно). Вот когда сработала нравственная точность юристов, их установка на чистую правду. И тут же распалась заготовленная Петром ловушка, которую мы в зале не сразу поняли, а судья сразу понял: какими-то тюремными путями Пётр передал брату: «Ты думаешь, с тобой ведут честную игру? А наших всех похватали, мать и сестра в тюрьме». Если бы Владимира хоть раз обманули во время следствия, он никогда не поверил бы судьям, да, наверное, и спрашивать бы их не стал, а теперь одного слова судьи хватило, чтобы поверил совершенно, безоговорочно. Так кончилось это тихое, подспудное сражение за душу младшего Билыка. И теперь, уже зная свою силу, Квардаков снова его поднял и спросил впрямую:
— Кто ударил ножом водителя?
И Владимир ответил тяжко и окончательно:
— Пётр ударил ножом.
В лице старшего ничто не двинулось. Процесс пошёл своим чередом, и вдруг (опять «вдруг», но в этой истории то и дело «вдруг»)…
Вдруг все конвойные, сколько их было, кинулись к старшему Билыку, мы видели только, идёт борьба, мелькнуло что-то красное – кровь? Да, это Пётр крошечным кусочком лезвия, зашитым в край майки, полоснул себя по животу. («Брат! Смотри, что ты со мной делаешь!»)
Объявили перерыв, вызвали врача, но странное дело, все отнеслись к происшествию равнодушно. Переглянулись адвокаты, чуть усмехнулся прокурор, парни из конвоя кусали губы: фиглярство, опять «гонит иллюзию». И Владимир с угрюмым презрением смотрел перед собой. Больше не жалел и не верил! Для него жизнь не спектакль, он помнит удар ножом в машине и выстрелы на шоссе – и на людей в первом ряду не может поднять глаз. Да, мне кажется, я не ошибаюсь, он думает о жизни. Ради чего они губили чужие жизни и погубили свои? Ради денег? В процессе судья спросил Петра, на что он их тратил.
— А вы знаете, сколько стоит в гостинице номер люкс? – спросил тот в ответ не без гордости.
Вот на что была потрачена жизнь, вот ради чего он крутился, мошенничал, убивал в людях доверие (тем, кто раз с ним встретился, долго казалось, что все кругом воры) и готов был резать, как мясник.
А я возвращаюсь мысленно к тому дню, когда было совершено преступление. Ставничий и братья Билыки в машине, которую ведёт Н., ведёт, не зная, что рядом с ним и за спиной у него смерть. Что может сейчас его спасти? Что может остановить его убийц? Доводы разума? Но их разум поощряет преступление на тысячи ладов. Знание закона? Но они знают закон куда лучше нас с вами, специально изучали, чтобы нарушать.
И ни один человек на земле не может их остановить, потому что преступление, как и всякое дело, хорошее или плохое, начинается в душе, куда милиционера не поставишь. Ни дальнобойные пушки, ни быстроходные танки – одно только могло бы стать у них на пути: их собственный внутренний запрет, жалость к нему, ещё живому, который ничего плохого им не сделал (и ведь есть же у него близкие), жалость, да ещё стыд, что они втроём нападают на одного, безоружного, беззащитного. Если бы Пётр Билык был способен понять, как гнусно будет на душе у человека, когда тот развернёт его «куклу», он бросил бы своё позорное ремесло. Да вообще, была бы у Петра Билыка совесть, разве он мог бы стать бандитом, с совестью-то?
Его приговорили к расстрелу (Владимира – к пятнадцати годам), а у нас к нему жалости тоже нет, и мы в этом не виноваты: он сам зарезал её тогда, в «Жигулях», руками Ставничего расстрелял на шоссе.
А дело, которое стоило великих трудов юристам – милиции, прокуратуре, суду, – было закончено.
Машина останавливается перед новочеркасской развилкой. Год назад здесь холодной ветреной ночью метались люди, сверкали в темноте искры – их высекали автоматные пули, ударяясь об асфальт. Теперь здесь, чуть поодаль от дороги, стоит камень, вертикальная белая плита, к ней ведет мощёная дорожка. Говорят, шофёры, проносясь мимо, сигналят, салютуя камню (я этого не видела, но я видела, как остановился грузовик, из него вышли двое, пожилой и молодой, пошли к камню и долго около него стояли). Геннадий Богатиков и Георгий Вернигоров тут живые – стоят плечом к плечу и, повернувшись вполоборота, смотрят на дорогу. У подножия камня цветы – привезённые из Ростова гладиолусы и ещё другие, с соседнего луга.