В 70-е годы ХХ века на юг России наводила страх банда братьев Толстопятовых. Это были лихие и жестокие налётчики. Одной из первых о них, после их задержания, написала великолепная очеркистка Ольга Чайковская (мастер высокой журналистики). Написала, не называя имён злодеев: следствие ещё шло, и журналистка не хотела создавать лишний ажиотаж вокруг них. Она сосредоточилась на героях, которые, рискуя жизнью, задержали бандитов и рассказала об обычном ростовском парне Владимире Мартовицком, который от пуль налётчиков погиб. Не знаю, способен ли сейчас кто-нибудь из журналистов писать произведения, подобные очеркам Чайковской. Но в любом случае знать её творчество обязан каждый, кто решил выбрать профессию журналиста.
Кстати, история банды Толстопятовых вдохновила режиссёра Константина Худякова аж на 24-серийный сериал под названием «Однажды в Ростове» (2012).
Ольга Чайковская
«Литературная газета», №29, 18.07.1973 г.
Неизвестное об известном
Когда я приехала в Ростов, я понимала, что события, разыгравшиеся здесь, – из ряда вон, но я не думала, что настолько. Дело не только в том, что мы давно отвыкли от стрельбы, а здесь она шла прямо на улицах, из многих пистолетов и одного автомата, а потом было шесть километров погони. Всё тут было необыкновенно, начиная с того самого автомата и кончая редкими человеческими качествами – редкая жестокость и редкое благородство стояли тут друг против друга. А чем острее столкновение, тем, как правило, крупнее проблема, которая из него вырастает. Сейчас вы сами всё это увидите.
Банда появилась несколько лет назад и «работала» с наглостью необыкновенной: трое мужчин в масках или чёрных очках захватывали машины, грабили магазины, нападали на инкассаторов, в случае сопротивления убивали – так погиб инкассатор И. Зюба, мужественный человек, который стрелял в бандитов и одного из них ранил. Разумеется, вся милиция Ростова была на ногах, и прежде всего, конечно, досталось работы розыску. Кое-что удалось узнать. Так, например, человек, видевший ограбление, сообщил, что один из преступников, которого он успел разглядеть, вроде был ему знаком – он дружил с неким Валей, который сидел в такой-то колонии и был осуждён по такой-то статье. Валю нашли быстро. Да, сказал он, есть у него дружок Васька, он живёт в Новочеркасске. В Новочеркасске Ваську нашли спящим в котельной, проверили, кто он и что, ни по каким признакам он не подходил, но всё же его представили свидетелю, и тот сказал: «Не он, но похож». Это было важно, фотография Васьки легла в основу фоторобота. Разумеется, были взяты на учёт все, кто обращался в эти дни за медицинской помощью, все, кто не вышел на работу. Приметы преступников были тщательно изучены. Выдвинут и разработан ряд версий. И – ничего.
Вы можете подумать, что работники розыска были недостаточно искусны. Нет, в том-то и дело, что здесь работают профессионалы, в общем-то привыкшие к победам, даже если дела бывали очень трудны, а загадки, казалось бы, неразрешимы. Читатель, конечно, ждёт от меня подробностей этой уникальной истории. Но я прошу его не торопиться. Без тех совершенно необходимых отступлений от сюжета, которые я сейчас сделаю, просто нельзя понять суть того, что и как произошло в Ростове, а я намерена ввести читателя именно в суть. Для этого я расскажу совсем другую историю, которая произошла в Батайске, под Ростовом. Она покажет вам, что работать тут умеют.
Кассирша привезла на завод зарплату, вошла в кассу, положила мешок с деньгами на стол, заперла кассу и спокойно пошла перекусить: касса являла собою кирпичный бункер, двери его обиты металлом, окно за решёткой, сейф прибит к полу, и всё это под сигнализацией – и двери, и окно, и сейф. В коридоре у окошка в ожидании зарплаты стояли представители цехов. Когда кассирша вернулась, денег в кассе не было. Невероятно! Все видели: никто в кассу не входил. По заводу пополз слух, будто бы она и вовсе денег не привозила.
В Батайск выехала группа Ростовского уголовного розыска во главе с подполковником Иваном Дмитриевичем Титаренко. Картина была ясна: кто-то с чердака пробрался в вентиляционный люк, выпилил кусок гипсолитовой плиты, в образовавшееся окно спустился в кассу и через него же вышел. На чердаке нашли перчатки и винтовой домкрат да две смятые газеты, одна из них – «Вечерний Ростов». На этом ясность кончалась. Собака след потеряла. Кругом сотни тысяч людей, сотни учреждений, где хочешь, там и ищи. Взялись за газету «Вечерний Ростов» — она оказалась из подшивки. Осмотрели все подшивки Батайска, эти номера были на месте. Пришлось искать в Ростове – представьте себе, что за работка, если учесть, что у «Вечернего Ростова» — десятки тысяч подписчиков. И милиционеры искали следы именно такого дырокола, именно с такими дырками, именно с таким расстоянием между ними. И вот наконец отобрали семь учреждений, а среди них выделили «Горсвет». Один из сотрудников розыска, подполковник, «поступил» на работу в «Горсвет» и выяснил, что домкрат украден именно отсюда. Он внимательно наблюдал, слушал, вступал в разговоры, и вот кто-то из шофёров сказал ему, что возил рабочего Павлика Калинина к врачу, тот вроде бы порезал ногу. Нашли врача, который сказал, что действительно обратился к нему молодой рабочий, у которого в ступне оказалось совсем не стекло, а удивительным образом ушко иголки с обрывком ниточки. Полные надежды (и страха, что она рухнет), работники розыска отправились к кассирше. Да, у неё в стенке всегда была воткнута иголка, и как раз под решёткой вентиляционного люка, но стену только что побелили, и вот дырок не видать. Очертили показанное ею место, счистили побелку и ко всем дырочкам стали приставлять магнит, и, представьте себе, из одной (кстати, её не было видно за краской, но краска вдруг провалилась) на магнит выскочил обломок иголки – и как раз кончик.
Администрация «Горсвета» была возмущена, когда к ним пришли из розыска. Павлик! Павлик – золотой парень, рационализатор, на Доске почёта. Сам он с бурным негодованием всё отрицал, а мастер его свидетельствовал его алиби – в час преступления молодой человек был на работе. Но Ивану Дмитриевичу Титаренко, который выехал в Батайск, и его друзьям уже было ясно, что Калинин вонзил себе в ногу иголку, когда, прыгая из вентиляционного люка, на мгновение опёрся ногой о стенку. Тем временем эксперт Софья Денисовна Колембет работала над газетой и увидела отпечаток чьего-то безымянного пальца – ей удалось доказать, что это след безымянного пальца Калинина. И вот настало утро, когда Павел сказал: «Поехали!» И они поехали туда, где над железной дорогой идёт виадук – место настолько людное и настолько пригодное для побега, что Титаренко спросил Павла, не собирается ли «баловаться». Тот полез на насыпь, отвалил плиту – ничего, отвалил другую – ничего. Стал рыть песок – и опять ничего. А потом отрыл мешок с деньгами.
Согласитесь, что это настоящий профессионализм и что работа розыска близка тут к ювелирной. А с делом банды – ни с места.
А как работали! Было известно, что один из бандитов высок, беловолос, спортивен, дерзок и темпераментен. Нашли точно такого. Это был Савин, главарь небольшой воровской шайки, которую, таким образом, раскрыли «попутно». И ещё одну раскрыли попутно. Но эти трое оставались неуловимы.
В ростовской милиции потеряли покой, сон, выходные дни и даже мечту о них. Оперативным путём бандитов взять не удавалось, пришлось идти другим. Вот тут – особенный разговор. Тут мне придётся снова сделать отступление и рассказать о той огромной перестройке, что идёт сейчас в милиции, — это имеет к нашему рассказу прямое отношение, без этого не обойтись.
По улицам города идёт милицейская машина, идёт эффектно – все её должны видеть, — в синем блеске мерцающего маяка, что установлен у неё на макушке. Идёт медленно, сворачивает под арки, идёт по закоулкам и дворикам. Это машина ПМГ – подвижной милицейской группы. Милиционеры, сидящие в ней, внимательно смотрят кругом – всё ли в порядке и не нужна ли их помощь. Машина идёт по определённому маршруту, известному в дежурной части УВД, и связана радиосвязью с дежурным оператором СКАМ (служба контроля за автомашинами). Дежурный СКАМ осуществляет не только контроль, он решает куда более сложную задачу.
За пультом молодой человек – я видела на этом месте всегда только молодых, и то они едва поспевали поворачиваться. У левой руки его трубка, по которой ему сообщают о происшествиях, перед ним – журнал, куда он эти происшествия записывает, а у правой руки – трубка, соединяющая его со всеми теми машинами, что, светя маяками, медленно едут по городу. Перед дежурным карта города, если нажать нужную кнопку, на ней высветится нужный квадрат, а рядом обозначатся номера ПМГ, которые по нему курсируют. Дежурный знает, где сейчас идёт машина, потому что сидящие в ней милиционеры время от времени из неё выходят, находят на стене ящик с кнопкой, нажимают её, и тогда на карте, что перед дежурным, зажигается яркая точка как раз в том месте, где стоит машина. ПМГ следует дальше, но дежурный знает теперь, в каком пункте маршрута она только что была.
ПМГ далеко не всегда ползают. Если что-нибудь случилось, дежурный вызывает ту, что ближе всего к месту происшествия. И тогда водитель даёт полный газ – маршрут каждой машины рассчитан так, чтобы в любой точке квадрата она могла бы оказаться за три с половиной минуты, не больше.
Та огромная реорганизация, что идёт сейчас в милиции, – создание штабов, дежурных частей, оснащённых техникой, информационными центрами, с оперативно-розыскными картотеками, где обработка и анализ материала производятся с помощью ЭВМ, – всё это требует подробного рассказа, и пусть его сделает специалист. Мне же хочется отметить одно: быстрота – вот одна из важнейших целей преобразования. Прибыть на место преступления за считанные минуты, пока следы горячи и не остыли, пока преступники не договорились, не разбежались, не спрятали улик. А быстрота возможна только там, где хороша организация, высок профессионализм. А профессионализм включает в себя добросовестность.
Как бы хорошо ни была организована служба, она будет беспомощной, если человек, который её несёт, окажется малопригодным. Кстати, и в нашей ростовской истории тоже не сработал отлаженный механизм розыска – и тоже из-за одного.
В некоем домишке жил молодой человек, жил очень скромно и тихо со старушкой матерью, работал на стройке разнорабочим, получал немного и тратил немного. Был за ним грех – мальчишкой, в восемнадцать лет он нарисовал несколько десятирублёвок и сел за это в тюрьму, но, вернувшись, вёл себя – лучше не надо. Участковый инспектор, он сейчас на пенсии, заходил к нему не раз, беседовал, вразумлял и не знал, что в маленькой бедной комнате за зеркалом – дверь в тайник, а в нём – пистолеты, автоматы, ручные гранаты; токарный станок в комнате был покрыт и тоже не заинтересовал участкового. Пусть. Но ведь в кармане у него, как у всех участковых, была памятка с фотороботом, а фоторобот был так похож!..
Итак – реорганизация, которая идёт в милиции по всей стране, для ростовской милиции стала, можно сказать, вопросом жизни. Были введены ПМГ, курсирующие по городу, созданы группы захвата, круглые сутки по первому же сигналу готовые к выезду. Разработаны схемы, по которым перекрывались все главные магистрали города и весь город закрывался в считанные минуты. Каждый работник милиции точно знал, что он будет делать по тревоге. Здесь работали без устали и роздыха, а главное – нервное напряжение было очень велико: любой вызов по «02» мог принести весть о несчастье.
И вот однажды по «02» действительно позвонили как раз в обеденный перерыв: ограблена сберкасса. Кинулись по адресу и ПМГ, и группа захвата, и работники розыска. Примчались: всё вроде бы тихо, никакого ограбления нет.
А в стороне среди других зрителей, случайных, стоял молодой человек и смотрел на часы. Он-то был здесь не случайно. «Приехали за четыре минуты! – сказал он себе. – Мы управляемся в две». И пошёл домой. В тот самый домишко, в ту самую комнату с зеркалом.
А нервное напряжение в милиции дошло до предела. Учебные тревоги следовали одна за другой. Ростовская милиция, наконец, стала похожа на единую взведённую пружину.
И вот когда 7 июня женский голос, сбиваясь, сообщил об ограблении кассира в институте «Южгипроводхоз», дежурный по городу, старший лейтенант Станислав Иванович Щербаков, немедленно вызвал по рации ПМГ-16, которой надлежало быть около «Южгипроводхоза». Но рация ПМГ-16 молчала.
А молчала она потому, что её экипаж – младший лейтенант Евгений Кубышта и младший сержант Алексей Русов – уже преследовал бандитов.
Дело было так: ПМГ-16, имевшая задание прикрывать объекты охраны, то есть те учреждения, куда в этот день привозили зарплату, проводила кассира с деньгами до дверей, убедилась, что всё в порядке, и тут же по рации получила приказ ликвидировать неподалёку мелкое хулиганство. И ПМГ-16 поехала туда.
Но когда кассирша и двое сопровождавших её сотрудников шли по коридору, из-за угла вышли те трое, взяли деньги и, грозя оружием, вышли на улицу. Деньги были в рюкзаке, и они пошли неторопливым шагом туристов. Двое несли тяжёлый рюкзак, третий их прикрывал. Милиции не было, люди кричали, но преследовать не смели: у одного из бандитов был автомат.
А бандиты с рюкзаком не спеша шли уже вдоль жилого дома, мимо садика, где висело бельё, где играли ребятишки, а пенсионеры, ясное дело, резались в «козла». Бандитам нужно было только выйти на людную улицу, и там они пропали бы в толпе. И вот тогда через садик наискось к ним побежал Володя Мартовицкий. Он крикнул им «Стой!», бандиты выстрелили в него, не замедляя шага. Он продолжал бежать, и они расстреляли его, не замедлив и не убыстрив шагов. Машина ПМГ-16 стояла неподалёку, Кубышта был в мастерской, разбирался с подростками, а младший сержант Русов уже бежал на выстрел. Теперь и бандиты бежали, на ходу отстреливаясь, а Русов, тоже стреляя, бежал следом, только они в него не попадали, а он в них попадал. Когда же он забежал за угол, чтобы перезарядить пистолет, преступники успели сесть в «Москвич», выгнав из него водителя и пассажиров.
Тут мы с вами остановим нашу киноленту, чтобы снова и внимательно просмотреть эти кадры.
О том, как Алёша Русов с одним пистолетом вёл бой против трёх бандитов, у которых было пять пистолетов и автомат (а в запасе ещё ручные гранаты), писали уже не раз, и довольно подробно. Много писали, много рассказывали. Рассказывали, что Русов действовал точно так, как действуют на учении. Милиционер редкой выучки и стальных нервов. Выбежав из кустов, он крикнул бандитам «Стой!» и выстрелил в воздух. А когда те, отступая, стали бить по нему, он начал стрелять по ногам с тем расчётом, чтобы взять их живыми. Двое свидетелей рассказывали, как видели собственными глазами – Русов припадал на колено и стрелял «с кулака». Когда же стало ясно, что они всё равно уходят, он уже бил в грудь. Мне, разумеется, не терпелось от самого Алексея Русова услышать, как всё это произошло.
Он невысок, совсем ещё мальчишка, двадцать один год, у него смуглое лицо, яркие серо-синие глаза в чёрных ресницах, он пригож – настоящий парубок, только застенчивый.
— Говорят, вы хорошо стреляете?
— Та! – он машет рукой. — Обыкновенно.
— Ну, для того, чтобы целить и попасть по ногам…
— По ногам? – говорит он с сомнением.
Я спрашиваю, как он припадал на колено и стрелял «с кулака». На лице Алексея опять сомнение – не помнит что-то он, что стрелял «с кулака».
Ну, как же я сразу-то не догадалась – этого просто не могло быть. Алёша стрелял на бегу и отскакивал в сторону, потому что в него тоже стреляли. Стрелял, отчаянно боясь попасть в кого-нибудь из прохожих – ведь дело происходило сперва в садике, а потом у тротуара, последний выстрел Алёше пришлось сделать вверх, в воздух, именно потому, что, когда он уже прицелился, между ним и бандитами случайно оказалась женщина. Какая уж тут прицельная стрельба по ногам! Но самое любопытное в том, что большинство его попаданий как раз – по ногам.
— А правда это, – продолжаю я, – что, когда вы увидели между собой и бандитами женщину, вы уже нажали спусковой крючок и потом успели вскинуть пистолет кверху?
Тут уже он откидывается на спинку стула и хохочет:
— Так ведь пуля бы уже всё равно полетела, чего же тут вскидывать, поздновато было бы.
Ах, братья-журналисты! Долго ли мы с вами будем писать так, что над нами смеются профессионалы! И зачем? Ведь живая жизнь куда интереснее, чем эти псевдокрасоты. На маленьком пустырьке, между домами и полосатым забором стройки, неподалёку от овощного ларька, а также столов, где пенсионеры забивали «козла» (кстати, когда началась стрельба, они полезли под стол), шёл серьёзный бой, смертный, не требующий прикрас.
Я начинаю понимать, почему в этого парня влюблена вся ростовская милиция, – совершенная простота, никакого желания хотя бы чуть-чуть собою полюбоваться. А ведь это было бы даже и простительно – есть чем.
— Вы боялись?
— Я хотел их догнать, – ответил он.
Итак, бандиты уходили на «Москвиче», а Алёша стоял и с ужасом на это смотрел. Его родная машина ПМГ-16 с рацией была далеко. И вдруг к нему сзади из двора выскочил «газик» пожарного управления.
— Давай к нам! – крикнули ему.
Это был совсем не просто проходящий «газик». Работники милиции, инженер-капитан Виктор Салютин и младший сержант Геннадий Дорошенко, услышали стрельбу. Геннадий включил сирену и рванул «газик» прямо через бетонную канавку, просто прыгнул через неё, сломав при этом рессору и смяв картер двигателя. Бедный «газик», уже три раза бывший в «капиталке», пошёл в погоню.
И всё-таки бандитов они нагнали. А когда нагнали, то увидели, что на них через заднее стекло смотрит дуло автомата.
И тут я хочу сказать о Геннадии Дорошенко. Конечно, все участники погони были молодцы. Но всё же его, наверное, надо поставить особо. Он вёл машину под автоматом. И Салютин, и Русов могли пригнуться, и они пригибались, а он за рулём не мог. Шесть километров он ехал прямо под автоматом. И каков был автомат! Свирепое элегантное оружие, тяжко сверкающее сталью, он был тщательно сделан и с любовью отполирован убийцей.
У Гены Дорошенко я тоже спросила, было ли ему страшно, и он мне тоже ответил:
— Я хотел их догнать.
Говорю вам, они все были единой взведённой пружиной.
А на траве около подъезда в эти минуты умирал Володя Мартовицкий.
Итак, погоня. Бандиты мчались по людной магистрали Ростова, за ними, дребезжа и не отставая, шёл «газик» Дорошенко. За ним – младший лейтенант Евгений Кубышта, который тоже, только чуть позже, прибежал на выстрелы и, остановив какой-то микроавтобус, теперь шёл следом. В дежурной части города узнали о погоне не сразу, так как на «газике» не сработала рация, а на штатском микроавтобусе её и вовсе не было. Русов и его спутники кричали прохожим: «Сообщите в милицию о погоне!» – а Кубышта послал двух женщин звонить по «02». Как только дежурный по городу старший лейтенант Щербаков узнал о направлении погони, он тотчас послал машины на перехват. Главные магистрали города были перекрыты, а город закрыт в те самые минуты, что дались таким тяжким трудом.
Бандиты, как ни старались, не могли оторваться от погони, грозный автомат их всё глядел в заднее стекло, но не стрелял. А Русов и инженер-капитан Салютин (он, говорят, классный стрелок) стрелять по машине не могли: улица была многолюдна. Нарушив все правила, машина резко свернула влево, и преследователи свернули за ней. Пронеслись мимо асфальтовых катков. Русов выскочил было, он хотел остановить грузовик, чтобы «идти на таран», иначе говоря, ударить «Москвич» этой тяжёлой машиной, и вдруг увидел, что бандиты остановились. Их занесло на бордюрный камень, и они сели на него обеими рессорами.
Из «Москвича» вышли двое и пошли – не побежали, а пошли – в сторону, к забору. К ним уже бежали справа Кубышта, слева – Русов. Бандиты знаками показали им, что стрелять не надо. Оба милиционера крикнули им «Руки вверх!», те подняли руки. Кубышта их разоружил. В машине на заднем сиденье полулежал тот самый высокий, беловолосый, спортивный. Он был ранен в обе ноги и грудь (теми самыми выстрелами Русова) и бредил. В машине нашли автомат, пистолеты и самодельные ручные гранаты, из который три были в мешке с деньгами, а четвёртая на сиденье – с уже снятым предохранителем.
Тут одна за другой стали подлетать милицейские машины, в том числе те, что были посланы на перехват, они шли уже навстречу бандитам и видели, как их брали.
Почему же молчал бандитский автомат, почему они не бросили приготовленные гранаты? На все эти (и многие другие) вопросы ответит с точностью следствие, сейчас можно только предполагать. Вернее всего, стрелять уже было некому. Главарь сидел за рулём, да к тому же в чужой машине, которую вёл по многолюдной улице. «Высокий» (под таким именем он шёл в милицейских разработках) был без сознания, и третьего Русов тоже ранил.
В шесть часов вечера Алёша Русов сел ужинать и вдруг увидел, что у него дрожат руки. Потом они до одиннадцати писали рапорты. А потом он завалился спать, но заснуть так и не смог до утра.
— Волновались? – спрашиваю.
Он смотрит на меня исподлобья.
— Да вы что? – говорит он хмуро, почти враждебно. – Я же в людей стрелял.
И видно, что мыслями своими он опять там, где шёл бой. Перед его глазами на заднем сиденье «Москвича» всё ещё метался в бреду бандит.
Русову, конечно, не раз говорили и скажут ещё не раз, что он может спать спокойно: стрелял он не в людей, а в бандитов. Но Алёша Русов, как видно, понимает эту проблему по-другому.
— И долго вам было так не по себе? – спрашиваю я.
— Мне и сейчас не по себе.
Да, разговор этот очень серьёзен.
Никто из них не хотел умирать, все они молоды, у всех родные, у инженер-капитана Салютина трое детей, у юного Гены Дорошенко трёхлетняя Ларочка.
Никто из них не хотел убивать. Это не столько они сами стреляли, сколько ими выстрелила хорошо организованная необходимость. И как бы ловко ни попадал Русов (из восьми пуль – две в воздух и четыре – в бандитов), убивать он не хотел. Он понимает это столкновение гораздо глубже, чем те, кто потом ликовал и праздновал, – не как победу, а как трагедию. Для него бандиты – это люди, которые погибли задолго до того, как в них стреляли, – люди, которые потеряли человеческий облик, озверели и заставили других людей стрелять в себя, как в зверей, – именно это было страшно Алёше Русову.
Вот так всё это было в Ростове. Город был потрясён, город ужасался и радовался, он гудел этими событиями. Знаменитые бандиты, ставшие за последние годы страшной легендой, были в наручниках и за решёткой. Родные героев узнали о происшествии много позже, они испугались задним числом, причём иные так сильно, что не могли спать. Родные Гены Дорошенко ужасались и восторгались вместе с другими ростовчанами, но представления не имели о том, что это их Гена вёл машину под дулом автомата. Они узнали обо всём, когда увидели в местной газете его портрет. Вот такой человек Геннадий Дорошенко.
Зоя Медведева, жена Володи Мартовицкого, узнала обо всём тотчас же, через несколько минут.
А теперь мы вернёмся назад, к утру этого дня, 7 июня. У Володи Мартовицкого был выходной, они с Зоей пошли на Дон, а потом она – на работу в вечернюю смену, а он – просто так, в магазин. Для него, конечно, сразу же нашлась работа: идти с товароведом на склад за продуктами. Он, разумеется, пошёл. Он был безотказным. Это значит, что он не любил отказывать. Есть такие люди, которым доставляет удовольствие отказывать, Володе доставляло удовольствие помогать.
Чтобы рассказать вам, каков был Володя Мартовицкий, я воспользуюсь не только своими впечатлениями, которые вынесла от встречи с его женой, сослуживцами, друзьями, но и записями Эдуарда Барсукова, инструктора одного из отделов областного УВД, который разговаривал с матерью и другими родными.
Итак, Владимир Юрьевич Мартовицкий. Ему было 27, он был высок, привлекателен, люди говорят, очень хороши были у него глаза. Родители его познакомились в госпитале вскоре после войны, там отец и умер, сын никогда его не видал. Володя был отзывчив – он именно отзывался, откликался на жизнь. Однажды пришёл к матери не один, а с мальчишкой, которого подобрал по дороге. Мальчишке не хватало денег, чтобы доехать до дому, и Володя очень беспокоился, что парень начнёт воровать. Денег у них в семье было мало, и всё же он попросил у матери из её сбережений 30 рублей, которые потом обещал заработать.
Чтобы показать вам нравственную атмосферу этой семьи, приведу только один пример. Володя был уже взрослым, когда мать, Прасковья Ивановна, решила выйти замуж, и вот она и её будущий муж – оба обратились к Володе ЗА РАЗРЕШЕНИЕМ. В этой просьбе к сыну разрешить им пожениться – настоящая деликатность чувств. Ещё говорят: Володя любил детей, читал им книжки, валял с ними дурака. И они его любили. Я знаю, о погибшем (да ещё ТАК погибшем) плохого не скажут, но всё же то, что рассказывают о нём, на редкость привлекательно. Говорят, с юмором был парень. Любил делать подарки. В остальном жил как все: в свободное время смотрел телевизор, ходил в кино, читал немудрящие книжки и страстно болел за «Торпедо». Они с Зоей снимали комнату «у людей», всё мечтали о своей квартире – и вот теперь она получает квартиру, где будет жить без него.
Он не любил несправедливости, он её не терпел, и это для нас самое важное. Жена говорит: «Он меня берёг. В обиду никому не давал». Он никого не давал в обиду, он вступался. Да посмотрите на его портрет – это лицо правдоискателя. Незащищённое лицо.
Итак, они с товароведом Гончаровым шли на склад за товаром. Володя был в отличном настроении, да к тому же он только что выкупался в Доне. Встретил приятеля (приятелей у него было много), окликнул его обычной шуткой: «Ты что же это со мной не здороваешься?» – и в ту же минуту женские голоса закричали о грабеже. Он побежал наискось, прямо через кусты, на асфальтовую дорожку, по которой уходили бандиты. Выбежал на неё в нескольких метрах от них и крикнул им: «Стой!».
— Стрелять буду! – предупредил один из бандитов.
Володя что-то ему ответил, кажется, потребовал, чтобы они отдали сумку. Бандит выстрелил и ранил его в бедро. Володя отскочил, пошатнулся. Очевидцы говорят, остановился, словно бы в нерешительности, – о чём он думал в эту минуту, что чувствовал? – и снова пошёл вперёд. Он сделал ещё восемь шагов – последних смертных восемь шагов. Его прошили автоматной очередью наискось, от левого бока к правому. Он, рассказывают очевидцы, «крутанулся» и упал на траву. А бандиты пошли дальше, так же уверенно медленно и спокойно.
Что же это было? Подвиг? Безрассудство? И выиграли ли мы с вами что-нибудь от этой смерти или только страшно проиграли? Ведь он даже на несколько секунд их, кажется, не остановил.
Нет! Он нанёс им первый неотразимый удар. Преступники рассчитывали на бездействие, на страх, парализующий волю, и расчёт их до сих пор оправдывался. А там, где страх, там и тишина. Ведь бандитам всего и нужно было, что две минуты тишины, в течение которых они вышли бы на людную магистраль. А им пришлось стрелять, и не раз.
Алёша Русов, бежавший от своей машины вслепую, так как за кустами и деревьями ничего увидеть было нельзя, по выстрелам – выстрелам по Мартовицкому! – определил, где бандиты. Вот почему они не ушли.
Но ведь мы сейчас говорим не только о чисто практических вещах. Поступок Володи Мартовицкого выходит далеко за рамки прагматики, и в этом именно и заключается его смысл. Если бы нас с вами сейчас спросили: согласились бы мы, чтобы те 125 тысяч 118 рублей, что были в рюкзаке, просто сожгли и пепел бы кинули в Дон, только бы Володя остался жить, – разве мы с вами не согласились бы? Я убеждена, согласились бы все. И хотя Володя бежал за бандитами, чтобы отнять у них деньги, речь у нас, конечно, идёт не о деньгах. Всё, что мы знаем о Мартовицком, ясно говорит нам: он не мог стоять и спокойно смотреть, как негодяи среди бела дня уносят зарплату, заработанную другими. Не мог он снести этого наглого насилия, этой число фашистской уверенности, что одно насилие царствует в мире и всё живое обязано ползти перед ним на брюхе. Ещё можно было бы поверить в Володино безрассудство, пока в него не выстрелили. Но вот когда он, раненный, сделал к ним свои последние восемь шагов, тут уж, я думаю, сомнений быть не может. Это его человеческое достоинство шло навстречу смерти и не пожелало сдаваться. Это ясное знание того, что перед ним убийцы, которые убивают, и что они могут уйти, не дало ему остановиться.
Мне не раз пришлось слышать о нём: он выполнил свой гражданский долг. Нет, товарищи, всё не так. Нет у нас такого гражданского долга – безоружным идти на автомат. Нет и быть не может. Вступать в борьбу с вооружёнными бандитами могут только люди, специально для этого вооружённые и обученные, — они это и сделали. И никаких упрёков тем, кто видел бандитов и не кинулся на них, мы предъявить не имеем права. Но после того, как Володя упал, за бандитами, и это очень важно, бежали очень многие, говорят, человек тридцать, и всё больше женщины. Тут бандиты задержались (задержались!) и дали очередь вверх, над головами. И люди остановились. И многие из нас с вами, я думаю, остановились бы.
Но Володя Мартовицкий не остановился под дулом автомата, и потому мы говорим о подвиге. Это подвиг самый настоящий, по всем статьям и параметрам. Это подвиг, который никто не может ни отрицать, ни опорочить.
А ведь такие попытки были: в Ростове вдруг прошёл слух, будто бы Володя был нетрезв. Знаете, грузчик продовольственного магазина… да ещё в выходной день… Это ложь – я могу это утверждать с полной уверенностью. Я с пристрастием допрашивала всех, кто видел Володю за час, за несколько минут до трагедии, и самих очевидцев её – все в один голос говорят, что он был трезв совершенно. Я знаю свидетельство человека, на чьих руках он умирал, и утверждаю, что слух этот лживый. И всё же он стоит того, чтобы на нём остановиться. Я заметила, что ложные слухи часто возникают там, где люди чего-нибудь боятся или чего-нибудь очень хотят. Так было и в нашем ростовском деле: иным хотелось, чтобы было именно так, как им хотелось, потому и приписали милиционерам много ненужных красот, хотя подлинного героизма было тут хоть отбавляй. А другим – скептикам – хотелось, чтобы Володя был пьян. Почему? Да потому, что тогда не было бы подвига, а была бы только неразумная пьяная удаль, – и всё было бы спокойно, никаких угрызений совести оттого, что он пошёл, а ты вот остался в стороне. В милиции считают, что роль Мартовицкого в поимке банды очень велика.
Я разговариваю с комиссаром милиции Борисом Кузьмичом Елисовым, начальником Ростовского областного УВД, – это под его руководством шла реорганизация ростовской милиции. Про Бориса Кузьмича мне сказали в МВД СССР, что у него замечательное сочетание многолетнего опыта и понимания современных проблем. Он рассказывает мне о бандитах, с которыми уже разговаривал.
— Я служу в органах МВД не первый год, но такое вижу впервые. Люди редкой жестокости, сознательно избравшие этот путь, – говорит он. – А ведь главарь их не бесталанен.
И в его голосе я слышу то же, что и в словах Алёши («Да вы что! Я же в человека стрелял!»), – понимание трагедии от того, что люди эти превратились в зверей.
— Способный человек, – продолжает комиссар, – и все его способности послужили одному только злу.
Я не имею права говорить сейчас о тех, кто находится под следствием, – видите, я даже не называю их имён. Мы вернёмся к ним, когда следствие будет закончено и окончится суд. Но уже сейчас на основании того, что нам известно, мы можем сказать: да, возможно, у главаря были дарования, но все они были подчинены одной-единой основе – жестокости. «Гуманизм – вещь хорошая, – приблизительно так написал он в своём дневнике, – но давайте поговорим об этом завтра».
Алёша Русов, который не спал ночь, потому что стрелял в человека, и этот бандит, что расстрелял Володю Мартовицкого, даже не замедлив при этом шага, – это два разных жизненных слоя, не совмещающихся друг с другом. Два разных явления. Хотя и то, и другое умеет стрелять.
Именно тут проходит водораздел – он в отношении к человеческой жизни. Мне рассказывали в милиции, что бандит, когда его спросили, не жалеет ли он, что застрелил Мартовицкого, ответил презрительно: «Зачем лез?» Такого понятия, как ценность человеческой жизни, данной жизни, тысячью родных, драгоценных связей соединённой с другими жизнями, так что образуется целок сплетение – живое, пульсирующее, страдающее, – такого представления в его голове, как видно, не существует. А что он понимает?
— Ну и милиционер попался на нашу голову, – так, по словам Бориса Кузьмича, сказал один из бандитов. – Как вьюн. Мы в него стреляем, попасть не можем, а он как ни выстрелил – всё в нас.
Тут нам представляется редкий случай взглянуть на нашу сегодняшнюю милицию глазами врага. Глаза эти поневоле были пристальны: бандиты вели неустанное наблюдение за тем, что тут происходит, и тотчас отметили и оценили реорганизацию. Они умели ждать и ждали терпеливо. На дело выходили редко – и всё реже и реже. Положение их резко изменилось. Когда они в 1968 году напали на магазин в посёлке Мирный, милиция прибыла через сорок минут: они тогда специально приезжали туда, чтобы выяснить это обстоятельство. А теперь является через три-четыре минуты. В этом они сами убедились, когда позвонили по «02» и сообщили о псевдоограблении. Они внимательно следили за ПМГ, видели, что машины оборудованы рациями. А главное, что организация дела в милиции уже не та.
Наконец, они всё-таки стали выходить на дело, но ничего не могли сделать, так как рядом всегда оказывался тот или иной милицейский патруль. «Операция срывается одна за другой, – пишет в своём дневнике главарь этой преступной группы. – А время идёт». И далее: «Кольцо сжимается всё уже и уже». И далее: «Те, кто нас преследует, тоже имеют голову не только для носки шляпы».
И всё же они понадеялись на быстроту – одна-две минуты, – но этих минут им дано не было. Они рассчитывали на своё свирепое оружие, но и оно в конечном счёте никого не напугало, хотя и могло бы.
— Если бы мы работали так, как лет шесть-семь назад, – говорит Борис Кузьмич, – они бы могли уйти. Но теперь…
Да, операция по захвату банды заняла семнадцать минут. В этих семнадцати минутах спрессовано многое: здесь и та мысль, что создала новые формы борьбы, и та энергия, что их чётко осуществила. И мужество, что насмерть встало против насилия. Насмерть. Мужество того, кто разорвал кольцо оцепенения, – Владимира Мартовицкого (и тех людей, что с криком бежали за бандитами), и мужество Алексея Русова, который стрелял, и Геннадия Дорошенко, что вёл «газик», и всех тех, кто вступил в этот бой.