Игорь сел не за стол, а на самый край табурета, как человек, который не собирается задерживаться. Но уйти было уже некуда.
Эмма подняла телефон, перевернула экраном вниз и только после этого спросила:
«С какого момента?»
«Я не знаю точно. Ну... давно».
«С какого момента ты знал?»
Сын смотрел на стол. На след от чашки, на крошку у хлебницы, на её красную ручку рядом с тетрадями. Куда угодно, только не на мать.
«Года… три… четыре, наверное. Чуть больше».
Она кивнула. Медленно, будто фиксировала не слова, а дату в журнале.
«То есть всё это время ты приезжал ко мне, к своей матери, ел борщи и пироги, и смотрел мне в лицо. Зная?»
«Мам, не надо так».
«А как надо?»
Игорь шумно выдохнул.
«Папа сказал, что если ты узнаешь, всё развалится. Что у него там ребёнок. Что это... сложно. Что он сам разберётся».
Эмма чуть наклонила голову.
«Сам?»
«Ну... он так говорил».
«И разобрался?»
Сын ничего не ответил.
От окна тянуло холодом. На плите остывал суп. Эмма поймала себя на дикой мысли: надо бы убрать в холодильник. И тут же сама себе удивилась. Вот так устроена психика. Когда боль слишком велика, мозг цепляется за ерунду, лишь бы не тронуть главное.
«Рита тоже знала?» спросила она.
Игорь закрыл глаза на секунду.
«Да».
«С самого начала?»
«Почти».
Эмма встала. Не резко. Просто поднялась и подошла к окну. Внизу на детской площадке качели болтались сами по себе от ветра. Скрипели коротко, ритмично. Она смотрела на них и вдруг вспомнила, как Катя, смеясь, держала Риту за локоть, когда та выходила замуж за своего первого, недолгого. Какая же она была тогда родная. Какая своя.
Позади зашуршала куртка.
«Мам, мы не хотели тебя добивать», тихо сказал Игорь.
Эмма обернулась.
«Добивать?»
Он побледнел.
«Я не то сказал».
«Нет. Ты сказал то, что подумал».
Она подошла ближе. Говорила спокойно, почти ровно, и от этого сыну становилось тяжелее, чем от любого крика.
«Вы все, значит, сидели вокруг меня и решали, сколько правды мне можно выдержать. Ты, твоя сестра, отец, моя подруга. Как врачи у койки. Только я не умирала, Игорь. Я жила. Готовила вам. Ждала вас. Радовалась вам. А вы всё это время договаривались у меня за спиной».
Он провёл ладонью по затылку, сутулясь ещё сильнее.
«Я боялся».
«Чего?»
«Что ты не выдержишь».
Эмма коротко усмехнулась. Без радости.
«А я, оказывается, всё выдержала. Даже это».
В дверь позвонили.
Пришла Рита.
Она вошла быстро, раздражённо, уже с порога начала: «Игорь, ты зачем меня дёрнул среди ночи...» Потом увидела мать. Брата. И тишину между ними.
Сняла серьги, положила на полку в прихожей. Пожевала сухими губами.
«Ты сказал?» спросила она у брата.
Игорь кивнул.
Рита закрыла глаза. Всего на секунду. Потом вошла в кухню и села напротив Эммы.
«Мам...»
«Ты тоже знала?»
«Да».
«И встречалась с ней?»
Дочь опустила голову. Серёжек не было, и шея казалась особенно тонкой, почти беззащитной. Но Эмма уже не путала беззащитность с невиновностью.
«Да. Пару раз».
«С ребёнком?»
Рита молчала.
«С ребёнком тоже?» повторила Эмма.
«Да».
Внутри что-то окончательно встало на место. Не сломалось. Не взорвалось. Встало. Так бывает, когда после долгой болезни врач наконец произносит диагноз вслух. Боль от этого не исчезает. Но туман уходит.
«А что я должна была сделать?» вдруг резко сказала Рита. «Скандал устроить? Привести тебе мальчика за руку? Папа говорил, что сам решит. Катя говорила, что всё запутано. Мы правда думали, что тебя надо беречь».
Эмма смотрела на дочь долго.
«Беречь кого, Рита? Меня? Или ваш комфорт?»
Дочь отвернулась.
«Это нечестно».
«Нечестно?»
Эмма впервые за вечер повысила голос. Не криком. Просто в словах появилась сталь.
«Нечестно было жить у меня в доме, пить мой чай и потом ехать туда, где мой муж качает чужого ребёнка. Вот это нечестно. А сейчас ты даже не можешь назвать это предательством».
Рита вспыхнула.
«Ну хорошо. Предательство. Довольна?»
«Нет», очень тихо сказала Эмма. «Я не довольна. Я просто наконец-то слышу правду».
Никто не говорил секунд тридцать. Было слышно только, как в раковину из крана падает редкая капля. Тук. Пауза. Тук.
Потом Рита встала.
«Ладно. Всё равно уже всё вышло наружу». Она надела куртку, застегнула молнию до подбородка и уже в дверях, не глядя на мать, проговорила: «Мам... там ещё про квартиру».
Эмма моргнула.
«Что про квартиру?»
Но дочь уже отвела взгляд. И в этом взгляде было что-то новое. Не стыд. Не раскаяние. Страх.
«Ты лучше сама узнай».
И ушла.
Фраза дочери про квартиру прозвучала тише всех остальных признаний. Но именно она ударила больнее всего. Потому что одно дело - измена, и совсем другое - когда твой уход из семьи кто-то заранее оформил на бумаге.