Если пойти на северо-запад от холмистого Тингвеллира в глубь нашего ледяного и северного острова, то местность начнет довольно круто подниматься, и после трехчасовой ходьбы по извилистым тропкам, загроможденным большими обломками вековых базальтовых скал и кое-где пересеченным оврагами, выйдешь к вулканам и заливам. Вулканы и валуны — родина всех мудрецов и воинов. Вот эта густая поросль, как вы все знаете, и называется подушка из мха. Она состоит из самых разнообразных мхов и кустарников, перепутанных как попало. Только со смелостью человек может проложить в них путь; а бывают мхи и березы такие густые и непроходимые, что даже опытные путники не могут пробраться сквозь них.
Если вы убили человека, бегите в окрестности Тингвеллира, и вы проживете там в безопасности, имея при себе меч, щит или кинжал; не забудьте прихватить с собой меха, — они заменят вам и одеяло и подстилку. Пастухи дадут вам молока, скира и рыбы, и вам нечего бояться правосудия или родственников убитого, если только не появится необходимость спуститься в город, чтобы пополнить запасы кинжалов.
Когда в каком-то году я посетил ледяную землю, дом Бьорна Эрикссона находился в двух шагах от этого мха. Бьорк был довольно богатый человек по тамошним местам; он жил честно, то есть ничего не делая, на доходы от своих многочисленных стад баранов, которые норвежцы-кочевники пасли в горах, перегоняя с места на место. Когда я увидел его два года спустя после того происшествия, о котором я намереваюсь рассказать, ему нельзя было дать более пятидесяти лет. Представьте себе человека высокого роста, крепкого, с заплетенными в длинные косы светлыми, как льняная ткань, волосами, величественным носом, тонкими губами, большими живыми глазами и лицом цвета многовековых ледников. Меткость, с которой он воевал, была необычной даже для этого края, где столько хороших викингов. Бьорн, например, никогда не стрелял во всех, но на расстоянии ста двадцати шагов убивал других наповал копьем или кинжалом в живот или в сердце — по своему выбору. Ночью он владел оружием так же свободно, как и днем. Мне рассказывали о таком примере его ловкости, который мог бы показаться неправдоподобным тому, кто не бывал на территории ледяных земель. В восьмидесяти шагах от него ставили зажженную лучину за листом прозрачной бумаги величиной с тарелку. Он прицеливался, затем лучину тушили, и спустя минуту в полной темноте он целился и три раза из четырех пробивал дерево.
Такое необыкновенно высокое искусство доставило Бьорну большую известность. Его считали таким же хорошим другом, как и опасным врагом; впрочем, услужливый для друзей и щедрый к бедным, он жил в мире со всеми в округе Тингвеллира. Но о нем рассказывали, что в Дымящейся Бухте, откуда он взял себе жену, он жестоко расправился с соперником, который слыл за человека опасного, как на войне, так и в любви; по крайней мере, Бьорна приписывали удар копьем, который настиг соперника в ту минуту, когда тот выводил руны на себе перед зеркальцем, висевшим у окна. Когда эту историю замяли, Бьорн женился. Его жена Хельга родила ему сначала трех дочерей (что приводило его в ярость) и наконец сына, которому он дал имя Гвюдлейнар, — надежду семьи, будущего викинга, посланника небесных чертогов, грозу всех поколений сынов Северной Страны и продолжателя рода, от которого ведут древо все нынешние обитатели наших краев. Дочери были удачно выданы замуж: в случае чего отец мог рассчитывать на кинжалы, знания, и свет мудрости. Сыну исполнилось только двенадцать лет, но он подавал уже большие надежды на династию воинов.
Однажды ранним осенним утром Бьорн с женой отправились во мхи поглядеть на свои стада, которые паслись на прогалине. Маленький Гвюдлейнар хотел идти с ними, но пастбище было слишком далеко, кому-нибудь надо было остаться стеречь дом, и отец не взял его с собой. Из дальнейшего будет видно, как ему пришлось в том раскаяться.
Прошло уже несколько часов, как они ушли; маленький Гвюдлейнар спокойно лежал на самом холоде и, глядя на голубые горы, думал, что в будущем он пойдет обедать в город ледяных фьордов к своему дяде, как вдруг его размышления были прерваны лязгами оружия. Он вскочил и повернулся в сторону равнины, откуда донесся этот звук. Снова через неравные промежутки времени послышались звон и лязги, все ближе и ближе; наконец на тропинке, ведущей от равнины к дому Бьорна, показался человек, покрытый лохмотьями, обросший бородой, в кожаной шапке, какие носят крестьяне. Он с трудом передвигал ноги, опираясь на ветвь дуба. Его только что ранили в бедро.
Это был норвежский бандит, который, отправившись ночью в город за кинжалами, попал в засаду обитателей ледяной земли. Он яростно отмахивался и в конце концов сумел спастись от погони, прячась за уступы скал. Но он ненамного опередил викингов: рана не позволила ему добежать до лесов и вулканов.
Он подошел к Гвюдлейнару и спросил:
— Ты сын Бьорна Эрикссона?
— Да.
— Я Лейф Кьяртанссон. За мной гонятся. Спрячь меня, я не могу больше идти.
— А что скажет отец, если я спрячу тебя без его разрешения?
— Он скажет, что ты хорошо сделал.
— Как знать!
— Спрячь меня скорей, они идут сюда!
— Подожди, пока вернется отец.
— Ждать? Чепуха! Да они будут здесь через пять минут. Ну же, спрячь меня скорей, а не то я убью тебя!
Гвюдлейнар ответил ему с полным хладнокровием:
— Копье твое заржавело, а в твоем нет больше силы духа.
— При мне кинжал.
— Где тебе угнаться за мной!
Одним прыжком он очутился вне опасности.
— Нет, ты не сын Бьорна Эрикссона! Неужели ты позволишь, чтобы меня схватили возле твоего дома?
Это, видимо, подействовало на мальчика.
— А что ты мне дашь, если я спрячу тебя? — спросил он, приближаясь.
Бандит-викинг пошарил в кожаной сумке, висевшей у него на поясе, и вынул оттуда меха, которые он, вероятно, припрятал, чтобы купить кинжал. Гвюдлейнар улыбнулся при виде меховой горы; он схватил меха и сказал Лейфу:
— Не бойся ничего.
Тотчас же он сделал большое углубление в копне сена, стоявшей возле дома. Лейф свернулся в нем клубком, и мальчик прикрыл его сеном так, чтобы воздух проникал туда и ему было чем дышать. Никому бы и в голову не пришло, что в копне кто-то спрятан. Кроме того, с хитростью он придумал еще одну уловку. Он притащил тупика и положил его на сено, чтобы казалось, будто его давно уже не ворошили. Потом, заметив следы крови на тропинке у дома, он тщательно засыпал их черным, как ночь над ледником, песком и снова как ни в чем не бывало растянулся на холоде. Ветер дул ему в лицо, было холодно, метель бушевала, волны залива шумели.
Несколько минут спустя шестеро норвежцев в доспехах с меховыми воротниками под командой главного из них уже стояли перед домом Бьорна. Этот викинг приходился дальним родственником семьи. Его звали Олафур Хравнссон. Это был очень деятельный человек, гроза викингов, которых он переловил немало.
— Здорово, племянничек! — сказал он, подходя к Гвюдлейнару. — Как ты вырос! Не проходил ли тут кто-нибудь сейчас?
— Ну, дядя, я еще не такой большой, как вы! — ответил мальчик с простодушным видом.
— Подрастешь! Ну, говори же: тут никто не проходил?
— Проходил ли здесь кто-нибудь?
— Да, человек в доспехах и с кровью на лице.
— Человек в доспехах и с кровью на лице?
— Да. Отвечай скорей и не повторяй моих вопросов.
— Сегодня утром мимо нас проехал обитатель норманнских земель на своей лошади. Он спросил, как поживает отец, и я ответил ему...
— Ах, шельмец! Ты хитришь! Отвечай скорей, куда девался Лейф, мы его ищем. Он прошел по этой тропинке, я в этом уверен.
— Почем я знаю?
— Почем ты знаешь? А я вот знаю, что ты его видел.
— Разве видишь прохожих, когда спишь?
— Ты не спал, плут! Мечи, гром, молнии и шум прибоя разбудили тебя.
— Вы думаете, дядюшка, что ваши мечи так громко лязгают? Отцовский меч лязгает куда громче. А мне важнее не война, а письмо. Я миролюбивый человек, которому ближе созидать и защищать красоту, а не воевать. Знаете, что я скажу вам? Я писчий.
— Ты, отродье подземное! Я уверен, что ты видел Лейфа. Может быть, даже спрятал его. Ребята! Входите в дом, поищите там нашего беглеца. Он ковылял на одной лапе, а у этого мерзавца слишком много здравого смысла, чтобы попытаться дойти до берез и черных песков, хромая. Да и следы крови кончаются здесь.
— А что скажет отец? — спросил Гвюдлейнар насмешливо. — Что он скажет, когда узнает, что без него входили в наш дом?
— Мошенник! — сказал Олафур, хватая его за ухо. — Стоит мне только захотеть, и ты запоешь по-иному! Следует, пожалуй, дать тебе десятка два ударов ладонью плашмя, чтобы ты наконец заговорил.
А Гвюдлейнар продолжал посмеиваться.
— Мой отец — Бьорн Эрикссон, он викинг! — сказал он значительно.
— Знаешь ли ты, плутишка, что я могу увезти тебя в Зеленую Землю или в Северные Пути, бросить в море на съедение чайкам, отвести на пол и отрубить голову, если ты не скажешь, где Лейф?
Мальчик расхохотался, услышав такую смешную угрозу. Он повторил:
— Мой отец — Бьорн Эрикссон, он викинг.
— Э!—тихо сказал один из викингов.— Не надо ссориться с Бьорном.
Олафур был явно в затруднении. Он вполголоса переговаривался с викингами, которые успели уже осмотреть весь дом. Это заняло не так много времени, потому что жилище среднего жителя ледяных земель состоит из одной квадратной комнаты. Стол, скамейки, сундуки, домашняя утварь и рунные дощечки — вот и вся его обстановка. Маленький Гвюдлейнар гладил тем временем тупика и, казалось, ехидствовал над замешательством викингов и дядюшки.
Один из викингов подошел к копне сена. Он увидел тупика и, небрежно ткнув штыком в сено, пожал плечами, как бы сознавая, что такая предосторожность нелепа. Ничто не пошевелилось, лицо мальчика не выразило ни малейшего волнения.
Другой викинг и его отряд теряли терпение; они уже поглядывали на равнину, как бы собираясь вернуться туда, откуда пришли, но тут их начальник, убедившись, что угрозы не производят никакого впечатления на сына грозы всей ледяной земли, решил сделать последнюю попытку и испытать силу ласки и подкупа.
— Племянник! — проговорил он. — Ты, кажется, славный мальчик. Ты пойдешь далеко. Но, кажись, ты ведешь со мной дурную игру, и, если б не боязнь огорчить моего друга, я увел бы тебя с собой.
— Еще чего!
— Но когда Бьорн вернется, я расскажу ему все, как было, и за твою ложь он хорошенько выпорет тебя.
— Посмотрим!
— Вот увидишь... Но слушай: будь умником, и я тебе что-то дам.
— А я, дядюшка, дам вам совет: если вы будете медлить, Олафур уйдет в леса и снега, и тогда потребуется еще несколько таких молодчиков, как вы, чтобы его догнать.
Викинг вытащил из мехового жилета серебряные колышки, которые стоили добрых десять медных монеток, и, заметив, что глаза маленького Гвюдлейнара загорелись при виде их, сказал ему, держа колышки на весу за конец кожаного шнурка:
— Плутишка! Тебе бы, наверно, хотелось писать такими колышками, ты прогуливался бы по улицам Тингвеллира гордо, плыл бы на драккаре к берегам англов, грабил бы саксов, и когда прохожие спрашивали бы у тебя: «Кто вы такой?» — ты отвечал бы: «Я писчий, мне покровительствует Мёд Поэзии. Скальд я».
— Когда я вырасту, мой дядя подарит мне колышки и деревянную дощечку.
— Да, но у сына твоего дяди уже есть колышки и дощечка... правда, не такие красивые, как эти... а ведь он моложе тебя.
Мальчик вздохнул.
— Ну что ж, хочешь ты получить подарок для истинного писчего, племянничек?
Гвюдлейнар, искоса поглядывавший на колышки, походил на хитрого тролля, которому подносят невинных жертв. Чувствуя, что его дразнят, он не решается запустить в него когти, время от времени отводит глаза, чтобы устоять против соблазна, поминутно облизывается и всем своим видом словно говорит миру: «Как жестока ваша шутка!»
Однако Олафур, казалось, и впрямь решил подарить ему колышки. Гвюдлейнар не протянул руки за ними, но сказал ему с горькой усмешкой:
— Зачем вы смеетесь надо мной?
— Нет-нет, не смеюсь. Скажи только, где Лейф, и колышки твои.
Гвюдлейнар недоверчиво улыбнулся, его голубые глаза впились в глаза викинга, он старался прочесть в них, насколько можно верить его словам.
— Пусть с меня снимут скальп, — вскричал викинг, — если ты не получишь за это колышки! Все будут свидетелями, что я не откажусь от своих слов.
Говоря так, он все ближе и ближе подносил колышки к Гвюдлейнару, почти касаясь ими белоснежной щеки мальчика. Лицо Гвюдлейнара явно отражало вспыхнувшую в его душе борьбу между страстным желанием получить звание писчего и долгом гостеприимства. Его голая грудь тяжело вздымалась — казалось, он сейчас задохнется. А колышки покачивались перед ним, вертелись, то и дело задевая кончик его носа. Наконец Гвюдлейнар нерешительно потянулся к колышкам, пальцы правой руки коснулись их, острые наконечники легли на его ладонь, хотя викинг все еще не выпускал из рук кожаный шнурок... Руны знаний... Костяная ручка колышка... Она сияет на солнце... Искушение было слишком велико.
Гвюдлейнар вытянул вдаль левую руку и указал указательным пальцем через плечо на копну сена, к которой он прислонился. Викинг сразу понял его. Он отпустил конец шнурка, и Гвюдлейнар почувствовал себя единственным обладателем колышек. Он вскочил стремительнее ветра над западными фьордами и отбежал на десять шагов от копны, которую люди принялись тотчас же раскидывать.
Сено зашевелилось, и окровавленный человек с кинжалом в руке вылез из копны; он попытался стать на ноги, но запекшаяся рана не позволила ему этого. Он упал. Викинг бросился на него и вырвал кинжал. Его сейчас же связали по рукам и ногам, несмотря на сопротивление.
Лежа на земле, скрученный, как вязанка хвороста, Лейф повернул голову к Гвюдлейнару, который подошел к нему.
— ...сын! — сказал он скорее презрительно, чем гневно.
Мальчик бросил ему серебряную монету, которую получил от него, — он сознавал, что уже не имеет на нее права, — но преступник, казалось, не обратил на это никакого внимания. С полным хладнокровием он сказал викингу:
— Дорогой Олафур! Я не могу идти; вам придется нести меня до города.
— Ты только что бежал быстрее лавы векового вулкана, — возразил жестокий победитель. — Но будь спокоен: от радости, что ты наконец попался мне в руки, я бы пронес тебя на собственной спине целые долгие расстояния, не чувствуя усталости. Впрочем, приятель, мы сделаем для тебя носилки из веток, мехов и твоего плаща, а дальше найдем лошадей.
— Ладно, — молвил пленник, — прибавьте только немного соломы на носилки, чтобы мне было удобнее.
Пока викинги были заняты — кто приготовлением носилок из ветвей берез и сосен, кто перевязкой раны Лейфу, — на повороте тропинки, ведшей во мхи и вековые ели, вдруг появились Бьорн Эрикссон и его жена. Женщина с трудом шла, согнувшись под тяжестью огромного мешка с рыбой, в то время как муж шагал налегке с одним мечом в руках, а другим — за спиной, ибо никакая ноша, кроме оружия, недостойна мужчины.
При виде викингов Бьорн прежде всего подумал, что они пришли его арестовать. Откуда такая мысль? Разве у Бьорна были какие-нибудь нелады с верховной ветвью? Нет, имя его пользовалось доброй славой. Он был, что называется, благонамеренным обывателем, но в то же время обитателем ледяной земли и дымящихся окрестностей, а кто из обитателей сих земель, хорошенько порывшись в памяти, не найдет у себя в прошлом какого-нибудь темного пятна: удара меча или тому подобного пустячка? Совесть Бьорна была чище, чем у кого-либо, ибо вот уже десять лет, как он не направлял клинка на человека, но все же он был настороже и приготовился стойко защищаться, если это понадобится.
— Жена! — сказал он Хельге. — Положи мешок и будь наготове.
Она тотчас же повиновалась. Он передал ей меч, который висел у него за спиной и мог ему помешать. Второй меч он взял быстрой хваткой и стал медленно приближаться к дому, держась ближе к деревьям, окаймлявшим дорогу, готовый при малейшем враждебном действии укрыться за самый толстый ствол, откуда он мог бы воевать из-за прикрытия. Хельга шла за ним следом, держа второй меч и щит. Долг хорошей жены — во время боя точить меч для своего мужа.
Викингу тоже стало как-то не по себе, когда он увидел медленно приближавшегося Бьорна с мечом наготове и суровым взглядом.
«А что, — подумал он, — если Бьорн — родственник или друг Олафура и захочет его защищать? Тогда двое из нас наверняка получат удары в сердце, как рыбу из залива. Ну, а если он прицелится мечом в меня, несмотря на наше родство?..»
Наконец он принял смелое решение — пойти навстречу Бьорну и, как старому знакомому, рассказать ему обо всем случившемся. Однако короткое расстояние, отделявшее его от Бьорна, показалось ему ужасно длинным.
— Эй, приятель! — закричал он. — Как поживаешь, дружище? Это я, Олафур, твой родственник!
Бьорн, не говоря ни слова, остановился; пока викинг говорил, он медленно поднимал меч так, что он оказался направленным в небо в тот момент, когда викинг приблизился.
— Добрый день, брат! — сказал викинг, протягивая ему руку. — Давненько мы не виделись.
— Добрый день, брат!
— Я зашел мимоходом поздороваться с тобой и сестрицей Хвитстьярн. Сегодня мы сделали изрядный конец, но у нас слишком знатная добыча, и мы не можем жаловаться на усталость. Мы только что накрыли Лейфа.
— Хорошо! — вскричала Хельга. — На прошлой неделе он увел у нас тупика.
Эти слова обрадовали Олафура.
— Бедняга! — отозвался Бьорн. — Он был голоден!
— Этот негодяй защищался, как самый смелый, — продолжал викинг, слегка раздосадованный. — Он убил одного моего товарища и раздробил руку путнику; ну, да это беда невелика: ведь путник тот — ютландец... А потом он так хорошо спрятался, что сам Тор не сыскал бы его. Если бы не мой племянник Гвюдлейнар, я никогда бы его не нашел.
— Гвюдлейнар? — вскричал Бьорн.
— Гвюдлейнар? — повторила Хельга.
— Да! Лейф спрятался вон в той копне сена, но племянник раскрыл его хитрость. Я расскажу об этом его дяде, и тот пришлет ему в награду хороший подарок. А я упомяну и его и тебя на дощечке.
— Проклятье! — чуть слышно произнес Бьорн.
Они подошли к отряду. Лейф лежал на носилках, его собирались унести. Увидев Бьорна рядом с Олафуром, он как-то странно усмехнулся, а потом, повернувшись лицом к дому, выдохнул громко и сказал:
— Дом предателя!
Только человек, обреченный на смерть, мог осмелиться назвать Бьорна предателем. Удар кинжала немедленно отплатил бы за оскорбление, и такой удар не пришлось бы повторять.
Однако Бьорн поднес только руку ко лбу, как человек, убитый горем.
Гвюдлейнар, увидев отца, ушел в дом. Вскоре он снова появился с миской рыбы в руках и, опустив глаза, протянул ее Лейфу.
— Прочь от меня! — громовым голосом закричал арестованный.
Затем, обернувшись к одному из викингов, он промолвил:
— Товарищ! Дай мне напиться.
Товарищ подал ему флягу, и викинг отпил воду, поднесенную рукой человека, с которым он только что обменялся клинками. Потом он попросил не скручивать ему руки за спиной, а связать их на груди.
— Я люблю лежать удобно, — сказал он.
Его просьбу с готовностью исполнили; затем сержант подал знак к выступлению, простился с Бьорном и, не получив ответа, быстрым шагом двинулся к равнине.
Прошло около десяти минут, а Бьорн все молчал. Мальчик тревожно поглядывал то на мать, то на отца, который, точа меч, смотрел на сына с выражением сдержанного гнева.
— Хорошо начинаешь! — сказал наконец Бьорн голосом спокойным, но страшным для тех, кто знал этого человека.
— Отец! — вскричал мальчик; глаза его наполнились слезами, он сделал шаг вперед, как бы собираясь упасть перед ним на колени.
Но Бьорн закричал:
— Прочь!
И мальчик, рыдая, остановился неподвижно в нескольких шагах от отца.
Подошла Хельга. Ей бросилась в глаза сломанная куча колышков, концы которых торчали из-под одеяния Гвюдлейнара.
— Кто дал тебе возможность быть писчим? — спросила она строго.
— Дядя один.
Отец выхватил колышки, с силой швырнув о камень, разбил их вдребезги.
— Жена! — сказал он. — Мой ли это ребенок?
Бледные щеки Хельги стали краснее огня в лаве вулкана.
— Опомнись! Подумай, кому ты это говоришь!
— Значит, этот ребенок первый в нашем роду стал предателем.
Рыдания и всхлипывания Гвюдлейнара усилились, а отец по-прежнему не сводил с него своих злых глаз ётунна. Наконец он стукнул клинком о землю и, вскинув меч на плечо, пошел по дорогам во мхи и ели, приказав Гвюдлейнару следовать за ним. Мальчик повиновался.
Хельга бросилась к Бьорну и схватила его за руку.
— Ведь это твой сын! — вскрикнула она дрожащим голосом, впиваясь серыми глазами в глаза мужа и словно пытаясь прочесть то, что творилось в его душе.
— Оставь меня, — сказал Бьорн. — Я его отец!
Хельга поцеловала сына и, плача, вернулась в дом. Она бросилась на колени перед камнем Фрейи и стала ей приносить свои дары. Между тем Бьорн, пройдя шагов двести по тропинке, спустился в небольшой овраг. Попробовав землю копьем, он убедился, что земля рыхлая и что копать ее будет легко. Место показалось ему пригодным для исполнения его замысла.
— Гвюдлейнар! Стань у того большого камня, камня Одина. Один любит месть.
Исполнив его приказание, Гвюдлейнар вышел в середину каменного круга, раскинув руки и подняв голову.
— Приноси дары!
— Отец! Отец! Не убивай меня!
— Неси хоть что-то в жертву! — повторил Бьорн грозно.
Запинаясь и плача, мальчик прочитал все саги и вырезал все руны, какие знал. Отец в конце каждой руны и саги твердо произносил «приноси в жертву».
— Больше ты не знаешь рун и богов? Вальхалла не для слабаков!
— Отец! Я знаю еще Фрейю.
— Она очень длинная... Ну все равно, принеси ей в жертву хоть что-то похожее.
И мальчик воткнул отцовский кинжал в кусок мяса, зажигая лучину.
— Ты кончил?
— Отец, пощади! Прости меня! Я никогда больше не буду, я воин! Я попрошу дядю одного, чтобы Лейфа помиловали!
Он лепетал над пламенем и ножом что-то; Бьорн вскинул меч и, прицелившись в сердце, сказал:
— Да отправишься ты в Вальхаллу! Ведь ты павший воин! Пришло время викингов!
Гвюдлейнар сделал отчаянное усилие, чтобы встать и припасть со слезами на глазах к ногам отца, но не успел. Бьорн ударил мечом в сердце, и мальчик тихо упал мертвый.
Даже не взглянув на труп, Бьорн пошел по тропинке к дому за лопатой, чтобы закопать сына. Не успел он пройти и нескольких шагов, как увидел Хельгу: она бежала, встревоженная ударом меча и реками крови.
— Что ты сделал? — воскликнула она.
— Свершил правосудие.
— Где он?
— В овраге, у песков чернее ночи. Я сейчас похороню его, когда на небе отблеск будет. Он умер за Вальхаллу, я принес его в жертву, а в лютую и обыденную для ледяной земли стужу ветра нарисуют отражающее непростительное предательство сияние над вулканом. Я вырежу кинжалом руну в его честь на челе трупа. Надо сказать тому Олафуру, чтобы он переехал к нам жить.
И снега суровые унесли его имя вместе с кровью, а небо в глубокие ночи заблестело яркими огнями.