– Анна Дмитриевна? Беспокоит банк «Партнёр». У вас образовалась задолженность по кредиту номер семь-один-пять-триста двенадцать. Просрочка уже шестьдесят три дня.
Я сидела в своей крошечной кухне, где даже часы тикали как-то обречённо, и смотрела на телефон. Семь-один-пять-триста двенадцать. Этот номер я знала наизусть, как номер паспорта матери.
– Это кредит Светланы Васильевны Гореловой, – сказала я одними губами, потому что в горле пересохло. – Я просто созаёмщик.
– По договору вы несёте солидарную ответственность, – отчеканила девушка на том конце. – Сумма к немедленному погашению: пятьдесят восемь тысяч четыреста рублей. В случае дальнейшей неуплаты мы будем вынуждены...
Я перебила её и сказала, что заплачу. И сразу почувствовала, как в груди стало тесно. Я отключилась и открыла приложение банка. Минус двадцать восемь тысяч — это автоплатёж пятого числа. Минус ещё двенадцать — коммуналка. И остаток, который доживёт до моей авансовой зарплаты. Три тысячи сто пятьдесят рублей на десять дней. На еду, на проезд, на жизнь.
И это не считая этого кредита.
Пятьдесят восемь тысяч. Я знала, откуда они возьмутся. С моей кредитки. Я перевела их трясущимися пальцами, и когда пришла смс «Оплачено», ненависть во мне вдруг сменилась тупой, безнадёжной усталостью.
Десять лет. Ровно десять лет я танцую этот танец с граблями. Сначала был кредит на «чудо-пылесос», который она купила три года назад, потому что «Игорю понравилось, как он чистит салон его машины». Игорь — это мамин ухажёр, восточный принц с белоснежными зубами и привычкой жить за чужой счёт.
Первый кредит был маленький — пятьдесят тысяч. Я тогда подумала: «Ну, мама, ну, с кем не бывает». Потом был кредит на сто двадцать — на ремонт его «ласточки», старого раздолбанного «Ауди». Потом — на поездку в Турцию, где они, видите ли, должны были «укрепить отношения». Потом ещё один, и ещё. Семь кредитов за десять лет. Семь.
И каждый раз одна и та же песня. «Доченька, помоги, я не справлюсь, у меня пенсия маленькая. Игорёк сказал, что скоро устроится на хорошую работу и всё отдаст!» Игорёк не устроился. Игорёк красиво рассуждал о коучинге и личностном росте, носил наманикюренные пальцы и тратил мамины деньги, которые брался у меня, с лёгкостью плейбоя.
Я смотрела в свой пустой холодильник. Там сиротливо лежала пачка масла и три яйца. И вдруг телефон зазвонил снова. «Мама».
– Анечка, – проворковала она в трубку, голос у неё был виноватый и сладкий, как сироп от кашля. – Ты только не ругайся. Мне тут Игорёк предложил... У него друг открывает бизнес, кофейню на выезд. Нужно вложиться, всего-то триста тысяч. Окупится за полгода. Я подумала, может, ты перекредитуешься? Возьмёшь один большой кредит под залог твоей квартиры?
У меня рука, в которой я держала телефон, побелела в костяшках. Три яйца на полке. Пятьдесят восемь тысяч только что улетели в банк. И она предлагает мне залезть в новую долговую яму. Под залог моей квартиры. Моей двушки в спальном районе, которую я купила сама, без чьей-либо помощи, убиваясь на двух работах.
Я молчала. Тишина звенела.
– Анечка? Ты слышишь? Игорёк говорит, дело верное!
И тут меня прорвало. Нет, я не кричала. Голос был тихий и ровный, как заледеневший асфальт.
– Нет, мама. Я больше не беру кредиты. Никакие. Я только что закрыла очередной твой долг. Денег больше нет. Моя квартира — это моя квартира. Если твоему Игорьку нужен бизнес, пусть он сам идёт и заработает.
– Но как ты можешь?! – взвилась мать. – Ты же знаешь, у Игоря творческая натура! Ему нужен старт! Я тебя растила одна, ночей не спала, а ты жалеешь денег для родной матери?
Я слушала эту знакомую пластинку и чувствовала только пустоту. Когда-то эти слова вызывали вину. Теперь — ничего.
– Я сказала «нет», мам. И точка.
Я отключилась. Открыла холодильник, зачем-то снова на него посмотрела и захлопнула. На душе было гадко, но спокойно. Я впервые за десять лет сказала «нет» и не дала заднюю.
Вечером, когда я варила себе единственное оставшееся яйцо, телефон пиликнул входящим сообщением. От мамы. Она скинула мне фотографию. Игорёк, в своих дурацких солнечных очках, обнимал маму за плечи на фоне пальм. И подпись: «Летим в Сочи, подышим морским воздухом. Кредитку я оформила. Целую!».
Я посмотрела на яйцо в ковшике. Потом на фото. Море. Пальмы. Моя зарплата, которую я ещё не получила. И тихо, очень тихо, произнесла вслух то, о чём боялась даже думать: «Это никогда не кончится. Пока я плачу — это никогда не кончится».
Прошло две недели. Я не звонила. Мать тоже молчала, видимо, дулась. В выходной она позвонила сама. Голос был неожиданно бодрым:
– Анечка, мы вернулись! Давай встретимся в «Благородном собрании»? Посидим, отметим. Приходи, я так соскучилась! И Игорёк хочет тебя видеть.
«Благородное собрание» — это пафосный ресторан в центре, где средний чек был как половина моей коммуналки. Я согласилась только для того, чтобы увидеть её лицо. Мне нужно было понять, есть ли в ней хоть что-то от моей матери, или осталась только женщина Игоря.
Когда я вошла, она сидела за накрытым столом. Игорь, в сверкающей рубашке, тут же встал и расшаркался, как швейцар перед чаевыми. Мама светилась, на ней была новая блузка, с шеи свисала массивная золотая цепочка, которой я раньше не видела.
– Анечка, садись! – она поцеловала меня в щёку, пахнуло новыми духами. – Я уже заказала сет из морепродуктов и шампанское. Представляешь, в Сочи мы встретили потрясающего человека! Он организует туры на Алтай. Шаманские практики, ретриты, всё такое. Игорёк уже с ним договорился, будем продавать путёвки, нужен только стартовый капитал на аренду офиса. Сущие копейки...
Я слушала и смотрела на стол. Устрицы, тигровые креветки, вино в ведёрке со льдом. Мой взгляд упал на мою тарелку. Она была пуста. Игорь разливал шампанское, мама щебетала о шаманах, а у меня перед глазами стоял мой пустой холодильник.
– Мам, – тихо сказала я. – А кто будет платить за всё это?
– Ой, Ань, ну что ты начинаешь? – мама нахмурилась. – Мы же семья. Игорь, скажи ей.
Игорь откинулся на стуле, поигрывая цепочкой от часов.
– Анечка, поймите, мама хочет жить красиво. Она заслужила. А вы всё о деньгах да о деньгах. Это отталкивает мужчин, ей-богу. Деньги — это энергия, они должны течь.
– Они и текут, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Из моего кармана в ваш бокал. Мам, я оплачу только свой кофе. Устрицы и шаманов оплачивайте сами.
Я положила на стол пятьсот рублей — за кофе, который ещё не принесли. И встала.
– Аня! – мама попыталась схватить меня за руку, но я отдёрнула её.
– Я устала, – сказала я. – Пока ты с ним, денег от меня не будет.
Я шла к выходу, а за спиной слышала, как Игорь говорит маме: «Я же говорил, Светик, у неё нет ни капли благодарности. Эгоистка».
На улице я вдохнула морозный воздух полной грудью. В груди что-то оборвалось, но дышать стало легче. Я больше не была их банкоматом.
Тишина длилась почти месяц. Я жила в каком-то вакууме, работала, ела гречку и впервые за долгое время спала, не просыпаясь от панических атак «где взять деньги». Я начала закрывать дополнительные смены, чтобы быстрее разобраться с оставшимися тремя кредитами. Сумма в почти миллион двести тысяч всё ещё висела на мне, но теперь я хотя бы знала, что новых не будет.
В четверг раздался звонок. Телефон разрывался от звонков матери. Я не выдержала и ответила.
– Аня, приедь! – голос был надрывный, с хрипотцой. – Срочно!
Я поехала. Потому что глубоко внутри всё ещё любила её. Ту, прежнюю, которая пекла блины по субботам, а не эту, с безумными глазами, одержимую аферистом.
Дверь в её квартиру была открыта. Мать сидела посреди коридора на куче вещей и рыдала в голос. Вокруг валялись какие-то бумаги, квитанции.
На звук моих шагов она подняла заплаканное лицо.
– Игорёк ушёл! – взвыла она. – Он сказал, что ему не с кем развиваться, что я тяну его на дно своей пенсионной трясиной! Трясиной, Аня! Он ушёл!
Я почувствовала укол облегчения пополам с горечью. Ушёл. Слава богу.
– Мам, – я присела рядом, пытаясь обнять её. – Ну и пусть идёт. Ты будешь жить спокойно. Квартира у тебя есть. Долги я закрою как-нибудь.
Но она вдруг отпрянула от меня. Глаза её стали безумными.
– Нет, ты не понимаешь! – зашептала она, хватая с пола бумажку. – Перед уходом... месяц назад... он сказал, что нам нужно перезаложить квартиру. Что это поможет мне начать новую жизнь. Я подписала... Я всё подписала!
Мир замер. Я выхватила у неё из рук бумагу. Это был предварительный договор купли-продажи. Мама, моя шестидесятидвухлетняя мама, продала свою квартиру! Трёшку в сталинке на Патриарших... Она взяла задаток и отдала его Игорю. Остальную сумму, почти девять миллионов, покупатель должен был перевести на счёт, который... который указал Игорь.
У меня потемнело в глазах. Всё. Она лишилась всего. И теперь у неё не было ничего. Вообще ничего.
– Я же как лучше хотела... – скулила мать. – Он сказал, мы уедем на Бали. Там рай.
Я смотрела на неё и не видела больше мать. Передо мной был чужой, раздавленный человек, который своими руками разрушил свою жизнь и тянул на дно меня. Последняя капля. Вот она, прямо сейчас. Это не звонок из банка и не пустой холодильник. Это договор о продаже квартиры и заплаканное лицо той, которая предпочла афериста собственной дочери.
Мои руки упали, как плети. Я отошла к окну. Мне вдруг стало абсолютно холодно. Спокойно и холодно. Где-то внутри умер последний тёплый уголок, который оправдывал её любовью.
– Собирайся, – сказала я тихо, но так, что она сразу затихла.
– Куда? – всхлипнула она. – К тебе? Анечка, спасибо тебе!
– Нет, – ответила я. – Не ко мне.
Я вышла в коридор и набрала номер, который нашла ещё неделю назад. На всякий случай. Руки больше не дрожали. Я думала только о том, что больше не могу. Физически. Не могу её видеть, не могу за неё отвечать, не могу слышать это вечное «Анечка, я же хотела как лучше».
– Пансионат «Тихая гавань»? – сказала я в трубку. – Я звоню по поводу размещения на месяц. Да, с полным пансионом и медицинским наблюдением. Всё оплачу сейчас по номеру карты.
Через два часа я загрузила два чемодана матери в такси. Она сидела на заднем сиденье, шмыгала носом и ничего не спрашивала. Кажется, до неё ещё не до конца доходило происходящее.
«Тихая гавань» была обычным подмосковным домом престарелых. Чистенько, но казённо. Пахло кашей и лекарствами. Вахтёрша с красными от холода руками проводила нас на второй этаж.
– Вот ваша палата, Светлана Васильевна, – сказала я, заводя её в комнату на две койки. У окна уже сидела сухонькая старушка и смотрела куда-то в пустоту. – Здесь тебя покормят, здесь врач. Я оплатила месяц. Всё по высшему разряду.
Только тут мать, кажется, осознала, где она. Она огляделась, увидела старушку, казённые тумбочки, и лицо её исказилось от ужаса.
– Аня... – прошептала она, хватая меня за рукав. – Ты что?.. Ты куда меня?.. В богадельню? Меня?!
– Мам, – я высвободила руку. Голос мой звучал ровно, без единой эмоции. – У меня нет квартиры, чтобы вместить тебя. У меня нет денег, чтобы снимать тебе жильё. И, самое главное, у меня больше нет сил.
– Я не останусь здесь! – взвизгнула она. – Это дом престарелых! Ты с ума сошла! Я молодая женщина! Я буду жаловаться! Ты не имеешь права!
– Жалуйся, – ответила я устало. – Может, там тебе помогут лучше, чем я. Я всё сказала. Мне надо разгребать то, что ты натворила.
Я повернулась и пошла к выходу. Коридор был длинный, жёлтый от искусственного света. Игорь ушёл. Кредиты висели на мне. Квартиры больше не было. Только этот тихий дом с запахом больничной еды.
Вслед мне нёсся крик матери:
– Аня! Анечка! Вернись! Я же твоя мать! Я тебя рожала!
Я не обернулась. Дверь за мной закрылась пружиной, отсекая её голос.
Был уже вечер, когда я вернулась домой. Я закрыла входную дверь, прислонилась к ней спиной и сползла. В квартире было тихо. Так тихо, как не было десять лет. Ни звонков из банка, ни истерик, ни просьб спасти. Только тишина.
Я заплакала. Слёзы текли по лицу, а я сидела на полу и смотрела в одну точку. Радости не было. Было опустошение. Триумфа не случилось. Было только чувство, что я отрезала от себя гниющую конечность, чтобы выжить. И ещё надежда, глупая надежда, что там, под присмотром, она перестанет разрушать хотя бы себя.
Прошло три недели. Я всё так же работала. Сумма долга, из-за того что я перестала давать новые деньги, начала медленно таять. Квартиру матери я пытаюсь отсудить, но юристы говорят, что шансов почти нет. Игорь как в воду канул. Я не пытаюсь его искать.
Мать звонит мне по пять раз на дню. То умоляет забрать, то проклинает. Рассказывает, что директор «Гавани» — вор, а её соседка по палате постоянно разговаривает с кем-то, кого нет. Вчера она кричала мне в трубку:
– Если ты не заберёшь меня, я переведусь в элитный пансионат «Золотая осень»! Там лечат арт-терапией! Это стоит 80 тысяч в месяц, но тебе же плевать на меня!
Игорь, кстати, объявился. Узнал про продажу квартиры и про её переезд, и сразу испарился. Теперь на его странице в соцсетях сплошные фото с молодыми девицами и геолокация где-то в Барселоне.
А я сплю. Да, я всё ещё виню себя, но я сплю по ночам. Впервые за десять лет. Мой холодильник полон, хоть и без излишеств. И у меня нет панического страха перед SMS от банка. Иногда, в минуты тишины, я достаю буклет «Тихой гавани» и смотрю на него. И не знаю, что делать дальше, когда оплаченный месяц закончится.
Что скажете? Я перегнула палку, оставив её в этом казённом доме? Или после всего, что было, это было лучшее решение?