Ленинград, начало семидесятых. В прокуренной кухне на улице Рубинштейна, среди груды рукописей и пустых бутылок из-под портвейна, сидел огромный, нескладный мужчина с печальными глазами, похожий на вышибалу, по недоразумению научившегося писать. Он курил одну сигарету за другой, щурился от дыма и время от времени поглядывал на телефон, который молчал уже третью неделю.
Очередная женщина только что ушла. Захлопнула дверь, оставив после себя запах духов «Быть может», и пустоту, которую нечем было заполнить. Сергей Довлатов — а это был именно он — отхлебнул остывший чай, усмехнулся в усы и произнес фразу, которая позже станет почти афоризмом:
«У хорошего человека отношения с женщинами всегда складываются трудно. А я человек хороший. Заявляю без тени смущения, потому что гордиться тут нечем».
Парадокс «хорошего человека», или Исповедь уязвленного сердца
Эти слова — не поза и не кокетство. В устах Довлатова они звучат как точный, почти клинический диагноз, поставленный самому себе. Вся его жизнь — бесконечное подтверждение этого горького тезиса.
Был ли он действительно хорошим человеком? По воспоминаниям современников — да. Порядочен до щепетильности. Остроумен до невозможности. Делился последним рублем, даже когда у самого в кармане гулял ветер. Не предавал. Держал слово. И при этом — пил, ревновал, впадал в депрессии, мог неделями не выходить из дому, погруженный в тоску, которую сам называл «свинцовой мерзостью бытия».
Именно таким он и представал перед женщинами — сложным, противоречивым, невероятно обаятельным и столь же невероятно трудным в совместной жизни. Женщины его боготворили. Женщины его бросали. И каждая из них осталась в его прозе — то любовно выписанной акварелью, то едким шаржем.
«От хорошего человека ждут соответствующего поведения. К нему предъявляют высокие требования. Он тащит на себе ежедневный мучительный груз благородства, ума, прилежания, совести, юмора. А затем его бросают ради какого-нибудь отъявленного подонка».
Ася Пекуровская: первая любовь, которая стала пожизненной раной
Ленинградский университет, филфак. Аудитория с высокими потолками, где зимой из окон нещадно дуло, а лекции по античной литературе навевали сон даже на самых прилежных студенток. Довлатову двадцать. Он — сын театрального режиссера, несостоявшийся боксер, начинающий поэт.
Она — Ася Пекуровская, тоненькая брюнетка с нервным, подвижным лицом и острым язычком. Девушка из хорошей семьи, начитанная, колкая, своенравная. Из тех, кого принято называть «девушкой с характером», вкладывая в это слово смесь восхищения и опаски.
Они прожили вместе несколько лет — бурных, мучительных, полных взаимных упреков и невероятной нежности. Поженились в 1960-м. Развелись в 1964-м. Ася ушла к другу Довлатова, поэту и переводчику. Ушла резко, хлопнув дверью — как позже будут уходить и другие. По свидетельствам друзей, Сергей переживал этот разрыв так, будто ему оторвали часть души.
Позже Ася напишет мемуары — «Когда случилось петь С. Д. и мне». Книгу, полную горечи, счетов и, вместе с тем, странной, неумирающей привязанности. Довлатов ответит ей рассказом «Филиал», где выведет Асю под именем Таси и скажет о ней с той смесью любви и отстраненности, на которую способен только большой писатель. Их переписка, их разговоры, их ссоры — все это стало частью той сложной материи, из которой позже вырастет довлатовская проза.
Елена Довлатова: советская жена
Второй брак — Елена. Дочь прозаика, женщина того типажа, про который говорят «с ленинградской косточкой». Спокойная, сдержанная, с той внутренней силой, что позволяет выдерживать любые штормы.
Тот самый ленинградский период, когда Довлатов работал журналистом, писал рассказы в стол, пил, пытался печататься и получать отказы. Елена, по свидетельству биографов, была тем человеком, который пытался удержать этот брак на плаву — но брак тонул, и тонул неумолимо.
В 1971 году она ушла. Забрала дочь Катю. Довлатов остался один в той самой квартире, где телефон молчал неделями, а соседи по коммуналке переглядывались, слыша, как он разговаривает с кошкой — единственным существом, которое не предъявляло ему требований и не ждало «соответствующего поведения».
При этом официально развод они не оформили, просто жили раздельно. Да и то не всегда. После эмиграции в Америку (Елена с дочерью уехали годом раньше) в 1978 году пара какое-то время жила вместе (чисто технически). Но потом они окончательно разъехались, но так и не развелись.
Тамара Зибунова: верная спутница до последнего вздоха
Третья — Тамара. Филолог, интеллектуалка, женщина с характером спокойным и ровным, как гладь лесного озера. Они познакомились уже в эмиграции, в Америке, куда Довлатов уехал в конце семидесятых вместе с матерью и собакой — обстоятельства, ставшие канвой для его самых пронзительных текстов.
Тамара стала той женой, которую принято называть «боевой подругой». Именно она взяла на себя весь быт, всю организацию жизни, когда Довлатов работал на радио «Свобода» и писал. Именно она терпела его запои, депрессии, внезапные исчезновения и возвращения. Именно она родила ему сына и вела дом в Куинсе, пока Сергей Донатович превращался из «непечатаемого советского автора» в одного из самых читаемых русских прозаиков второй половины ХХ века.
Довлатов посвятил ей «Заповедник». Книгу, где сказано, может быть, главное о нем самом:
«Я чувствовал себя как человек, который всю жизнь провел в вытрезвителе, а теперь приехал в Швейцарию».
Тамара была с ним до конца. До августовского дня 1990 года, когда скорая, застряв в нью-йоркских пробках, не успела...
«И этому подонку рассказывают, смеясь, о нудных добродетелях...»
Вернемся к цитате. За этими словами — не просто рисовка и не просто литературный прием. За ними — глубокое, выстраданное понимание того, как устроены человеческие отношения.
«Женщины любят только мерзавцев, это всем известно», — говорит Довлатов устами своего лирического героя. И тут же приводит почти лубочный пример:
«У меня был знакомый валютчик Акула. Избивал жену черенком лопаты. Подарил ее шампунь своей возлюбленной. Убил кота. Один раз в жизни приготовил ей бутерброд с сыром. Жена всю ночь рыдала от умиления и нежности. Консервы девять лет в Мордовию посылала. Ждала...»
Это, конечно, гротеск. Но гротеск, основанный на точном наблюдении. Довлатов не морализирует — он констатирует. С той горькой усмешкой, которая свойственна людям, слишком хорошо понимающим жизнь, чтобы ее осуждать.
«А хороший человек, кому он нужен, спрашивается?» — вопрос, повисающий в воздухе.
Вопрос без ответа. Вопрос, который Довлатов задавал себе всю жизнь.
У окна, выходящего на Куинс
Если закрыть книгу и представить себе Довлатова — не бронзового классика с пьедестала, а живого, — то вот он: сидит у окна в нью-йоркской квартире. За окном — серое небо, пожарные лестницы, мусорные баки во дворе. На столе — пишущая машинка, пепельница, полная окурков.
Он, возможно, думает о том, что все три его главные женщины — Ася, Елена, Тамара — были по-своему правы. И все три его любили. Просто он, по собственному определению, был «хорошим человеком», а хорошему человеку в любви всегда приходится труднее, чем мерзавцу. Потому что мерзавец не рефлексирует. Не сомневается. Не тащит на себе «ежедневный мучительный груз благородства».
Мерзавец просто живет.
А хороший человек — пишет. И в этом письме, в этой попытке осмыслить несправедливость мироустройства, возможно, и заключается его единственная доступная форма счастья.
И пока мы читаем эти строки — горькие, смешные, щемяще-честные — нам кажется, что он все еще сидит у того окна. В Куинсе. Курит в темноте. Усмехается.
И ждет.