Несмотря на обширное количество публикаций и кинолент, посвященных Чернобылю, время неумолимо стирает грани восприятия тех событий. Тем не менее, эту страницу истории точно не забудут те, кого она коснулась лично или его семью. Официально в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС участвовало более 600 тысяч человек бывшего СССР. Неофициально - цифра гораздо больше. Среди них были и наши земляки, лебедянцы. Разные люди, с разными судьбами. К сожалению многих уже нет с нами. Однако те, кто до сих пор в строю, до конца будут связаны Чернобыльской темой. В данном материале в числе прочего их воспоминания о тех событиях, об опасностях работы в Зоне, и каково это — знать, что ты постоянно находишься рядом с невидимым источником смерти.
Чернобыль город старый и берёт своё начало с 1193 года. Название такое он получил из-за травы полыни, в старину ее называли чернобыльником, что означает - чёрный стебель.
В советское время осенью 1977 года в 18 километрах от города была введена в эксплуатацию атомная электростанция.
Сейчас канва событий известна многим: 40 лет назад, в ночь на 26 апреля 1986 года (в 1:23 по киевскому времени), на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС, в ходе испытания турбогенератора произошло два мощных тепловых взрыва. Случилась самая масштабная техногенная катастрофа в истории мирного атома, как по предполагаемому количеству погибших и пострадавших от ее последствий людей, так и по экономическому ущербу.
В атмосферу было выброшено тонны радиоактивных веществ. Сильнее всего пострадали Украина, Белоруссия и Россия. Облако радионуклидов цезия, йода и других радиоактивных материалов так же охватило большую часть Европы. Повышенный уровень радиации зафиксировали, в том числе в Норвегии, Швеции и Финляндии. В нескольких регионах выпали радиоактивные осадки.
Но мгновенный выброс радиоактивных веществ оказался не главной проблемой. Пожар, подпитываемый энергией ядерного деления, продолжал выбрасывать «грязь» в атмосферу. К тому же сохранялась угроза прожига огромного резервуара с водой, который служил для охлаждения реактора. В соприкосновении с водой горящего ядерного топлива привело бы к новому, более мощному взрыву. Это послужило бы к беспрецедентному загрязнению подземных вод и рек Припяти и Днепра.
Первыми, кто прибыл на место аварии, были пожарные. По тревоге были поднят весь личный состав пожарных частей области. Первые несколько пожарных расчётов прибыли на станцию уже через семь минут. Они приехали не тушить ядерный реактор, а на вызов возгорания кровли на АЭС. Никаких средств защиты у ребят не было, и никто из них не знал, что работает на радиационном фронте. Они просто делали свою работу без понимания реальной опасности. Наяву пожарные увидели настоящий ад: энергоблок полыхает, крыши машинного зала и реактора нет, горящие куски графита разбросаны по всей территории, а из развороченного реактора бьёт ослепительно-голубое свечение — это ионизированный воздух, светящийся от чудовищного уровня радиации. Все эти люди приняли на себя первый смертельный удар, выполняя свой долг. Шансов не было, они схватили колоссальные дозы радиации.
К сожалению, на тот момент мало кто понимал масштаб катастрофы и чем это грозит. С самого начала населению врали, и говорили что «всё под контролем» - уровень радиации в рамках допустимых норм.
26 апреля была суббота - выходной, люди отдыхали, в кафе продавали мороженое и лимонад, рыбаки сидели на реке Припять с удочками, в школах шли занятия. День выдался особенно жарким и во многих квартирах были открыты окна. А кто-то вышел на мост и оттуда смотрел на горящую станцию (по одной из версий его так и назовут «мост смерти»). В тот день город жил обычной жизнью, единственное, что могло показаться странным, это поливочные машины, которые ездили по городу и мыли асфальт. И только на следующий день 27 апреля в 10:00ч. (примерно через 36 часов после аварии) была объявлена эвакуация жителей из окрестностей зоны заражения.
Всё это время власти страны молчали, не до конца осознавая масштаб произошедшего. По традиции решили скрыть истинную правду от людей, дабы избежать паники среди населения и решить проблему на месте своими силами. А пока принимались решения — время шло.
А потом вереницы из автобусов стали увозить людей в никуда. Людям предлагалось взять только самое необходимое – документы, деньги, ценности. Уверяли, что скоро они вернуться и такие экстренные меры максимум на три дня. Оказалось – навсегда…
Весной 1986 года из зоны аварии свои дома покинули более 115 тысяч человек.
Положение становилось военным: 30-километровая зона отчуждения вокруг ЧАЭС была оцеплена, введен пропускной режим. Эта мёртвая зона неотвратимо стала превращаться в кладбище брошенных домов. Однако в некоторые деревни и сёла небольшой процент жителей, рискуя своим здоровьем, всё же тайно вернулось. Это были в основном старики, их называли – «самосёлы». Трудно бросить нажитое, ещё труднее вырвать себя с родной земли.
— На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия, — сообщение ТАСС в программе «Время» от 28 апреля 1986 года в 21:00 по московскому времени. Это была первая официальная информация о катастрофе в советских СМИ. С момента аварии прошло без малого трое суток. И никаких подробностей. Ложь, цензура, бюрократия — с Чернобылем всё это обнажилось, как кровоточащая рана.
Город Припять, он находится всего в трёх километрах от станции, так и застыл во времени, в том роковом апреле 1986 года, став городом-призраком. Он строился почти одновременно со станцией. Его строительство было обусловлено необходимостью размещения работников будущей АЭС и строителей, задействованных в ее возведении. Это был довольно прогрессивный город атомщиков с прекрасной инфраструктурой, хорошим продуктовым обеспечением и достойной оплатой. В город стремились попасть многие специалисты атомного профиля.
После аварии всё кардинально изменилось. Оглушающая тишина и пустые, словно немые дома, где на балконах и лоджиях местами осталось сушиться белье на веревках, на одной из них так и висит таранка. Кое где, одиноко стоят, как будто бы только что припаркованные легковушки, и ждут, что вот-вот появятся хозяева. Где-то в окно смотрит одинокий плюшевый медвежонок, а летом во дворах частных домиков, заросших густой травой, стояли яблони и груши, усыпанные созревающими плодами. Осыпались переспелые абрикосы, образуя желтый ковер из ароматных фруктов. И все это так и останется нетронутым. Вокруг, только гнетущее чувство пустоты.
Врачи-радиологи разработали абсолютные нормы облучения для ликвидаторов. Дневная норма, сколько ты можешь набрать радиации примерно 1,5 рентген. Максимум – 25рентген, это означало, что человека комиссуют и ему нужна замена. Радиация — смерть невидимая. И самое страшное, как объясняли всем новобранцам — это пыль. Это был один из источников распространения и переноса радиоактивности с одного места на другое. С боевых вертолётов сбрасывали специальную жидкость, что бы образовавшейся плёнкой связать пыль и песок, не дать ветру поднять их. На дорогах эту работу выполняли авторазливочные станции.
На первом этапе ликвидации аварии тем, кто находился в непосредственной близости от реактора, правила безопасности объясняли спешно, ну а если и объясняли, то часто не следили за тем, чтобы все инструкции выполнялись неукоснительно. Большинство ликвидаторов не знали, какую на самом деле они получили дозу облучения. Окончательный результат говорил дозиметрист, но, со временем многие из них признавались, что редко кто говорил правду. Морочили голову везде, так и в научных институтах публиковались фальсифицированные данные. Уровень полученного облучения сильно занижали.
В тот сложный период вся страна работала на Чернобыль. Пропасть Чернобыля требовала всё больше и больше людей. Со всего Советского Союза туда шли и шли поезда. Инженеры, ученые, медики, строители знали, куда едут, а вот солдаты-срочники – не всегда. Их попросту обманывали, говоря, что везут на учения в другой военный округ. Поэтому-то сегодня очень многие из них не имеют статуса «ликвидатор», соответственно не имеют ни каких льгот от государства.
Когда пожар на реакторе был полностью потушен и миновала угроза нового взрыва, решено было закрыть разрушенный энергоблок непроницаемым колпаком. Строительство саркофага (объект «Укрытие») началось в конце мая 1986 года. Требовалось много бетона для заливки каркаса саркофага. Было построено три бетонных завода, каждый из которых по мощности мог бы обеспечить потребности при строительстве ещё одной АЭС. Работы шли круглосуточно. Из помещения подвала административного корпуса станции, которое назвали Бункер, по рации и по видеовещанию дистанционно шло руководство всем оборудованием и работами. Это было единственное относительно безопасное место в зоне аварии.
В ноябре 1986 года разрушенный реактор полностью накрыли бетонным саркофагом 50-метровой высоты. После этого выбросы радиации в атмосферу в основном прекратились. Позже, к 2016 году, конструкцию поместили еще в одну оболочку, напоминающую ангар, — объект «Укрытие-2». Саркофаги частично задерживают прямое излучение, но главное — предотвращают выбросы продуктов распада и пыли из реактора. Но прежде чем закрыть саркофагом реактор нужно было решить ещё одну проблему: после взрыва, крышу третьего энергоблока, смежного с четвертым, и, то что осталось от крыши четвёртого блока засыпало радиоактивными обломками графита, остатками тепловыделяющих сборок и циркониевых трубок. Ими были усыпаны и лестницы вентиляционной трубы, которая, как свеча, возвышалась над разрушенной станцией. Фон достигал до тысячи рентген в час. Чистить крышу станции пытались роботами, но идея провалилась — механизмы были громоздкими и трудными в управлении, поэтому не везде могли подобраться. А главное, мощная радиация выводила из строя электронику. И тогда стало ясно, что кому-то придется лезть на крышу станции, чтобы собрать обломки и сбросить их вниз. В первую очередь это были солдаты-срочники и мобилизованные резервисты. Они надевали защитное обмундирование, лопату в руки, поднимались на крышу, бегом до места, сбросил в шахту обломки и радиоактивный мусор, услышал свисток (или досчитал до 90) и бегом назад. Из-за высокого уровня радиации один выход на крышу реактора ограничивался 1 минутой 13 секундами. За это время нужно было сбросить с крыши несколько лопат радиоактивного мусора и обломков.
(Рассказывает Золотухин Сергей Владимирович): «Я работал на Лебедянском винзаводе водителем, когда мне вручили повестку из военкомата, это был август 1986 года. На тот момент мне исполнилось 26 лет, уже была семья. Я тогда мало что знал о вреде радиации, поэтому приехав туда, и ничего не ощущая, просто не думал об этом.
Наша бригада располагались в палаточном городке, за 30-километровой зоной. Инструкции от командиров, мы, конечно получали, но, когда не видишь реальной опасности притупляется чувство самосохранения. Ходили в лес за грибами - их было очень-очень много, а потом варили похлёбку из них. Сначала наша бригада в Припяти зачищала продуктовые склады. Всё что было, свозилось потом в могильники и засыпалось. Потом нас перебросили на саму станцию, на расчистку разрушенного энергоблока. Специальным раствором из шлангов мы обрабатывали заданные территории станции, квадрат за квадратом.
Помню, в сентябре было дело, нас привезли на станцию, и командир, полковник, поставил задачу – расчистка крыши. Инструктируя, говорил – ребята, ничего не бойтесь. Главное, делайте всё быстро. Нас запаковали ЗК (защитный костюм), очень тяжёлый из-за свинцовых пластин, на голову каска и маска с респиратором. И вот мы мчимся на крышу, хватаем лопаты и к обломкам. Загрёб, скинул три лопаты и звучит сигнал - бегом назад.
Второй раз на крышу я попал случайно. Нам так же говорили, быстрее получите свои «рентгены», быстрее домой поедете. Но это была лапша на уши, уехали мы всё равно через два месяца, как и все. Тем не менее, когда спросили, есть ли в нашей бригаде добровольцы работать на крыше, я согласился сходить туда второй раз. Всё было по тому же сценарию. Когда прозвучал сигнал, и мы побежали назад, с меня свалилась свинцовая защита (воротник), которая крепилась на шее, и мне пришлось возвращаться за ней назад. Между первым и вторым заходом на крышу перерыв у меня был в районе недели. Но после второго раза я сразу ощутил сильные головные боли. Не кривя душой, скажу что, сожалею о том, что тогда решился подняться на крышу во второй раз. В целом, эта командировка сильно подкосила моё здоровье. Приведу пример: в советское время регулярно проводили спортивные соревнования среди работников разных предприятий города. В молодости у меня здоровье было отменное, я был крепкий-спортивный, бегал на длинные дистанции, подтягивался 50 раз, и на таких соревнованиях я всегда занимал призовые места. А когда я вернулся из Чернобыльской зоны, я еле-еле подтянулся семь раз… А ещё, будучи в зоне, меня всегда удивлял факт пренебрежения средствами безопасности, пусть такими, какими бы они ни были тогда. Многие и многие, кто был со мной в тот период в зоне аварии, этим грешили. Например, в конце работы надо пойти сдать грязную одежду, потом мыться в душ, дальше получаешь чистое бельё, и тебя везут в лагерь на отдых. Так многие, почему то старались миновать пункт дезактивации, обойти окольными путями, то есть приходили в лагерь в «грязном». Другие просто снимали свои «лепестки» (респираторы) и устраивали перекуры в особо опасных зонах непосредственно вблизи четвертого блока. Кто-то вообще оставался ночевать в своём грузовике, невзирая на то, что он фонит так, что его в могильник уже давно пора отправлять. А всё для экономии времени, чтоб на следующий день быстрее приступить к работе, тем самым ускорив своё возвращение домой. Очень живуч тогда был миф, будто бы алкоголь выводит нуклиды из организма. Многие ребята выпивали, веря в это. Но, если бы всё было так просто. Это было скорее надуманное, что бы обмануть самого себя.
Вспоминается ещё один трагичный случай. В начале октября наша бригада как раз работала в районе четвёртого блока, там как раз саркофаг сооружали. В небе кружили два вертолёта Ми-8 — они готовились к сбросу каких-то смесей внутрь разрушенного реактора. И вдруг, один из них задел лопастями трос высотного крана и рухнул вниз. Какие-то секунды – и всё! При падении машины в воздух поднялось огромное облако пыли, а мы стояли и смотрели на эти клубы пыли, искорёженный вертолёт и накрытые тела погибших ребят... Вернувшись домой, мне пришлось очень много лечиться. Один профессор из московского института сделав мне диагностику, сказал, что моя доза облучения сильно отличается от того что написано в моей карте. Наши «рентгены» сильно занижали. Всё то, что мне заплатили за Чернобыль, всё ушло на лечение. Со временем я, более-менее, восстановился, только головные боли до сих пор мучают, как напоминание о тех днях.
В конце 90-х мы решили с семьёй из Лебедяни переехать в деревню, душе захотелось покоя – свежий воздух, природа, тишина. Держим с женой небольшое хозяйство. Так или иначе, это помогает мне до сих пор оставаться на плаву».
(Рассказывает Попов Александр Васильевич): «В октябре 1986 года я демобилизовался из Советской армии и устроился на завод «СОМ». Вскоре я обзавелся семьей, но уже в августе 1987-го из военкомата пришла новая повестка. Моя армейская специальность – сапер-механик водитель инженерных машин – определила мою новую роль: меня назначили на БАТ-М (бульдозер-артиллерийский тягач модернизированный), другими словами – это бульдозер на базе танка. Режим работы был строгим, почти армейским: подъем в 5 утра, развод, и затем нас везли на объект. Наш автопарк располагался недалеко от станции. Основная задача заключалась в расчистке территории у станции и засыпке могильников. Размещалась наша бригада за радиусом зоны отчуждения в полевом палаточном городке. Командировка продлилась два месяца, и, насколько помню, оплата была неплохой. Но этот фактор абсолютно ничего не значил в сравнении с потерей здоровья. Ещё в Чернобыле, я начал страдать от сильных головных болей. Вернувшись домой, я почувствовал себя хуже. Несмотря на молодой возраст (мне было чуть за двадцать), пришлось пройти длительное лечение. В самые тяжелые моменты я проводил в больнице по полтора месяца. Мне повезло попасть к высококвалифицированным специалистам, что позволило мне восстановиться и по сей день оставаться на ногах. Вспоминая тот период, когда мне пришла повестка, как бы там ни было, но следует отметить, что мысль об отказе или уклонении даже не возникала. Всё же советская школа - это серьёзная школа воспитания, которая заложила в нас, в наше поколение, определенные ценности и принципы».
21 августа 1986 года впервые были обнародованы выводы комиссии, согласно которым главной причиной аварии на Чернобыльской АЭС стала халатность персонала. Позднее эти выводы были подтверждены судом. В 90-е годы также было официально признано, что аварии способствовали и конструктивные недостатки атомного реактора. Однако, далеко не все приняли эти объяснения и были выдвинуты несколько альтернативных версий аварии, вплоть до самых невероятных.
Давайте разберёмся.
Но сначала, важно уяснить один важный момент: в СССР была плановая экономика для каждой отрасли, поэтому если задание было спущено сверху — его нужно выполнить любой ценой. Иначе… И вот тут начинается цепочка решений, которые в итоге приведут к катастрофе. Это была не одна ошибка, а серия мелких решений. В отдельном случае не критичных, вместе – смертельных. Итак: мощность реактора снизили слишком сильно, потом начали поднимать её нестабильным способом, отключили часть систем защиты, и продолжили испытания, несмотря на нарушения. Люди просто пытались выполнить поставленную перед ними задачу. К тому же была большая уверенность в современном на тот момент технологическом оснащении АЭС. Произошла внештатная ситуация, с которой никто не знал, что делать, так как в инструкциях этого не было. А потом произошло то, чего никто не ожидал.
(Рассказывает Бражников Валерий Викторович): «Когда произошла авария на Чернобыльской АЭС, я находился в армии. Службу проходил в войсках гражданской обороны. Наш полк стоял в Белоруссии, под Минском, и мне до «дембеля» оставалось полгода. И вот 1 мая ночью в казарме взревел зуммер – «Боевая тревога». За всю службу такого никогда не было, нас всегда поднимали по учебно-боевой тревоге, поэтому мы сразу смекнули - произошло ЧП. Объяснили коротко: на Чернобыльской атомной станции авария, требуется помощь военных в ликвидации последствий и эвакуации гражданского населения. 2 мая мы были уже на месте дислокации. Полк располагался в полевом лагере у населённого пункта Хойники.
Когда мы колонной двигались к месту расположения, на меня, помню, произвёл сильное впечатление один факт: навстречу нам, в противоположную сторону, двигался поток беженцев на легковушках, доверху нагруженных домашним скарбом. Это как во время Великой отечественной, с той разницей лишь, что тогда были гужевые повозки. В тот момент до многих из нас начало доходить, насколько серьёзны произошедшие события.
Я был в автобате старшиной, и под моей ответственностью было 4–5 автомашин. У нас была задача разного рода снабжения, извоза людей из пункта дислокации нашего полка в зону станции на работы. Другие занимались обеззараживанием техники, снимали и грузили слои заражённого грунта, работали на бульдозерах, кранах, участвовали в возведении саркофага, можно сказать делали всё. Солдатом затыкали любую дыру. Но мы всё равно до конца не осознавали реальной угрозы, да и в первое время офицеры нам ничего толком не объясняли, потому что, сами не владели информацией. Средства хим. защиты (ЗК) у нас были такие, как будто со времён второй мировой войны. Мы были простыми солдатами, а для солдата возможность выйти за пределы гарнизонных стен казалось настоящим счастьем. В то же время продовольственное снабжение значительно улучшилось. Помню, как-то однажды прибыла автолавка, и перед нами открылся невиданный ассортимент: настоящий бразильский кофе, шоколад на любой вкус, изысканные конфеты в коробках и множество других лакомств, которые в обычных магазинах достать было непросто. И всё это – для нас, солдат.
Летом нам выдали дозиметры. Я до сих пор помню, как офицеры варили уху из рыбы, выловленной в Припяти. Поднесли к дымящемуся котелку дозиметр, а стрелка мгновенно ушла за предел шкалы. Позже нам начали разъяснять, что допустимо, а что нет. А некоторые резервисты, те самые «партизаны», призванные в те дни, делились своими рассказами о реальных событиях и условиях, в которые мы попали. Но даже тогда страха не было. Мы были молоды, зелены, и просто не замечали опасности. В результате радиоактивных выбросов в природе начались мутации. Наливные, сочные яблоки и огромных размеров грибы, что росли там тогда, больше никогда не встречались мне в жизни. И ведь мы знали об опасности, но рука сама тянулась к ним, словно неведомая сила подталкивала. К счастью, командиры держали нас в узде и спуску не давали. К сожалению, не обошлось без случаев мародерства. Двух наших офицеров задержали особисты и передали под трибунал.
После демобилизации в ноябре 1986 года, для меня начался новый этап: учеба в институте, создание семьи. Окончив Воронежский вуз, согласно распределению, мы с супругой переехали в Лебедянь, где я трудился на хлебокомбинате. Связь с прошлым не оборвалась: до сих пор я поддерживаю теплые отношения со своим сослуживцем из Минска. Однажды мы даже вместе побывали в нашей родной военной части, вспоминая былые дни. Безусловно, служба в Чернобыльской зоне негативно сказалась на моём здоровье. И, тем не менее, государство не забывает, проявляет заботу и оказывает мне необходимую поддержку».
(Рассказывает Кудышкин Игорь Александрович): «Мы жили с семьей в Узбекистане, в городе Гулистан. В Чернобыль я попал уже в зрелом возрасте, в 29 лет. Повестка из военкомата пришла сразу после аварии, и в рамках мобилизации меня отправили туда. Не исключаю, что моя предыдущая служба в ракетных войсках стратегического назначения могла повлиять на это.
Меня направили в бригаду строителей. Около двух недель мы проработали на самой станции. У всех были персональные «карандаши» - дозиметры. Бывало так, что смена закончилась, а бригады на следующую смену не набирается. Смотрят, у кого, сколько норм превышение: у одного столько то, у другого столько то. Ну, у кого поменьше, те решались и шли снова в смену. Работали всегда с большим завышением, по принципу «надо, значит надо». Затем, из-за уже полученной значительной дозы облучения, нас перевели на стройку в город Славутич. Ведь для работы на станции нужна была свежая рабочая сила, поэтому нас сменили. Славутич, расположенный в 50 километрах от Чернобыльской зоны, строился тогда специально для эвакуированных жителей Припяти и работников ЧАЭС. Всего я провёл там три месяца. Вернулся домой, но уже в 1989 году, мы всей семьей были вынуждены покинуть Узбекистан из-за сложной и опасной обстановки, и переехать в Лебедянь.
Сегодня, как ликвидатор, я пользуюсь медицинскими льготами и как могу, стараюсь поддерживать здоровье. Но, в целом, эта командировка оставила глубокий след в душе и не принесла мне ничего хорошего».
(Рассказывает Киреев Игорь Юрьевич): «В ноябре 1987 года, будучи курсантом Белгородской школы милиции (ныне — университет МВД), я оказался в Чернобыле. Вместе со мной туда отправили около двух тысяч сокурсников. Вопрос об отказе даже не поднимался. Тогда мало кто осознавал реальную опасность радиации. Мы думали, что задача сводится к ликвидации последствий взрыва на станции и обрушения, но на деле всё оказалось куда серьёзнее.
Наше подразделение было поставлено в оцепление 30-километровой зоны отчуждения. Наша главная задача – поддерживать порядок и контролировать въезд и выезд через КПП. Каждый день мы отправлялись в пешие и автомобильные дозоры, прочёсывая маршруты, соединяющие населенные пункты, чтобы предотвратить мародерство. В пеший патруль мы ходили втроем.
Поскольку мы были курсантами, оружие нам не выдавали. Поэтому мы вооружались всем, что могли найти: вилами, топорами, лопатами, пиками, изготовленными из подручных материалов, найденных в заброшенных домах. Это было необходимо для обороны от волков и одичавших собак, которых в округе было в достатке. Ведь у волков как: если из стаи изгоняли слабого или больного волка, и если такой прибивался к собакам, он становился вожаком такой стаи. Я никогда не забуду это жуткое чувство, когда идешь по маршруту, особенно в сумерках. Луч фонаря выхватывает дорогу, а вокруг – непроглядные заросли, из которых доносится глухой рык и шорохи. Не покидало ощущение, что за каждым твоим шагом следят. Такой голодной своре разорвать человека ничего не стоило бы. Были случаи нападения, но, к счастью, все обошлось. До сих пор, вспоминая об этом, у меня мороз по коже.
О мародёрах было хорошо известно, но мы не занимались поимкой мародёров напрямую. Заметив подозрительные объекты на маршруте, мы передавали их координаты в штаб по рации. Дальнейшие действия предпринимали военные, поскольку нам было строго запрещено отклоняться от установленного пути. В декабре нас отправили обратно доучиваться, а весной 1988 года, после успешной сдачи экзаменов, меня, молодого лейтенанта, распределили на работу в Лебедянский ОВД, так и остался здесь. Дальше - семья, работа, жизнь продолжалась.
Нахождение в зоне подорвало моё здоровье, поэтому на пенсию из органов я вышел раньше срока. На тот момент мы были молодыми курсантами школы милиции, и мы мало что могли изменить. Перед нами стоял приказ, и мы его выполняли».
В июле 2007 года в Лебедяни на ул.Советской был установлен мемориал в честь лебедянцев пострадавших в результате аварии на ЧАЭС. Каждый год 26 апреля к нему приходят бывшие ликвидаторы, чтобы возложить цветы и почтить память тех, кто отдал свои жизни, участвуя в ликвидации аварии минутой молчания. Но с каждым годом этих людей у мемориала собирается всё меньше и меньше…
Чернобыль – это не просто авария. Фактически это была настоящая война безоружных солдат с врагом, который был виден только на зашкаливающих дозиметрах. То, что случилось, изменило не только судьбы людей, но и жизнь целой страны. Всей планеты. Безусловно, это был бесценный опыт, но он слишком дорого обошёлся. Мы обязаны помнить это, потому что забвение - это повторение своих же ошибок. Очень хочется верить в то, что из этой трагедии мы – люди, усвоим главный урок, поймем, что важнее жизни ничего на свете нет.