В гардеробной Зимнего дворца стоял сундук, окованный медью. Крышка не запиралась, петли прохудились. В комнате пахло камфорой и сургучом от непросохших печатей на описях.
В декабре 1761-го, через неделю после смерти Елизаветы Петровны, канцелярист по имени Филат сел описывать содержимое. На третьей странице его перо замерло.
Там было написано: «Платье штофное цветом алым с розовым позументом. Надевано 14 июня 743-го. В церковь не передано. В список неугодных отнесено».
Филат перечитал дважды, потом поднял глаза на камер-юнгферу, которая сидела на полу у окна и беззвучно плакала, прижимая к груди свёрток с сорочкой императрицы — той самой, в которой нашли тело. Филат кашлянул и записал следующую строку.
Всего в описи насчитали пятнадцать тысяч платьев. Это число потом повторяли Яков Штелин и историк Ключевский. Но две строки из реестра в книги не попали. Первая: «Оттенок корицы запрещён для ношения дамам при дворе указом майским 742-го года».
Вторая: «Роза красная шёлковая. Изъята с головы статс-дамы Лопухиной в присутствии государыни. Место изъятия: бальная зала. Свидетелей: сорок три».
Красная роза, срезанная ножницами в бальной зале
Наталья Фёдоровна Лопухина была на два года старше Елизаветы Петровны и, по общему мнению, гораздо красивее любой фрейлины того времени. Она это знала. Двор знал. Елизавета тоже.
Её муж, вице-адмирал Степан Лопухин, при Анне Иоанновне занимал кабинет в Адмиралтействе. Её любовник, граф Рейнгольд Левенвольде, был обер-гофмаршалом. После переворота 25 ноября 1741 года, когда Елизавета с тремя сотнями преображенцев взяла Зимний дворец, Левенвольде отправили в Соликамск на вечное поселение.
Имения Лопухиных отобрали. Наталья Фёдоровна осталась при дворе как статс-дама — звание было пожизненным по указу, отобрать его означало бы начать скандал. Елизавета скандал отложила.
Бал случился зимой 1743 года. Точную дату в камер-фурьерском журнале позже замазали чернилами. Княжна Щербатова, которая стояла у колонны, потом писала тётке в Москву: «Я видела, как она вошла. Я думала, мне мерещится».
Лопухина вошла в платье из алого штофа, французского кроя, с серебряным позументом. У Елизаветы в тот вечер было такое же — но с золотым позументом. У обеих в причёсках алели красные шёлковые розы.
По этикету двора Елизаветы существовало правило: ни одна дама не появляется в платье нового фасона, пока его не надела императрица. Её цвет считался неприкосновенным. Наталья Фёдоровна знала это правило.
Княжна Щербатова описала следующие три минуты так. Танцы прервались. Государыня подошла. Велела Лопухиной стать на колени. Та подчинилась медленно, шёлк скрипнул по паркету.
Елизавета протянула руку к статс-фрейлине Воронцовой, та молча вложила в ладонь ножницы. Елизавета срезала розу вместе с прядью волос. Потом дважды, тыльной стороной ладони, ударила Лопухину по лицу.
Лопухина упала без чувств. Елизавета посмотрела на неё, пожала плечами и сказала: «Ништо ей, дуре». Музыка возобновилась. Воронцова положила ножницы обратно на поднос. Роза осталась лежать на паркете. Её подмели только утром.
Я три раза перечитывала эту сцену у Валишевского, у Бантыш-Каменского, в словаре Половцова. И каждый раз думала: про Лопухину писали все, про княжну Щербатову — никто. А ведь она стояла у колонны, боялась шелохнуться. Без её письма мы бы ничего этого не знали.
Тайная канцелярия и чернила на плаще гвардейца
Через полгода после бала, в июле 1743-го, в вольном доме содержателя Берляра на Миллионной улице сидел сын Лопухиной, подпоручик Иван.
Напротив — поручик Кирасирского полка Бергер. На столе стоял кувшин английского пива, которое любила Елизавета, и тарелка с солёными огурцами.
Ивана недавно перевели из камер-юнкеров в армию, у матери отобрали деревню. Он пил. Бергеру назавтра предстояло ехать в Соликамск конвоировать Левенвольде, любовника матери. Оба молчали, пока не пошёл третий кувшин.
— Передай графу, — сказал Иван, наклонившись, — что мать его помнит. И чтоб не унывал. Скоро всё переменится.
Бергер поднял глаза. На рукаве мундира темнело чернильное пятно от утреннего рапорта — тогда сломалось перо. Он потом вспомнит это пятно на допросе.
— А что переменится? — спросил он тихо.
— Елизавета не настоящая государыня. Иван Антонович — законный. Возьмёт своё. И Левенвольде вернётся. И матери вернут Авдотьино.
Бергер кивнул. Утром он поехал не в Соликамск, а в Тайную канцелярию.
Канцелярия находилась на Васильевском острове, в деревянном флигеле за Двенадцатью коллегиями. 25 июля Ивана Лопухина взяли под караул. 30 июля — Наталью Фёдоровну. 1 августа арестовали её подругу Анну Бестужеву.
На допросе Наталью Фёдоровну спрашивали об австрийском после Ботта-д'Адорно, о Брауншвейгском семействе, о связи с сосланной Анной Леопольдовной. Пытали.
Что именно она сказала, в протоколе вымарано густыми чернилами. Сын под пыткой подтвердил показания Бергера.
Эшафот на Петербургской стороне и гвардеец с пустой флягой
31 августа 1743 года, восемь утра, Троицкая площадь. Помост сколотили за ночь, доски пахли смолой и свежим деревом. Приговор: колесовать. Императрица заменила колесование на кнут и вырезание языка.
В оцеплении стоял сержант Преображенского полка Шамрай. Он потом рассказал полковому писарю, тот записал в дневник, а дневник в XIX веке купил коллекционер Погодин.
Шамрай стоял с ружьём у ноги. На поясе висела фляга с водой. К середине казни фляга опустела — он пил маленькими глотками, чтобы не слышать.
Лопухину вывели в рубахе. На ногах — шерстяные чулки. На одном — прореха на лодыжке, не заштопана. Шамрай запомнил именно этот чулок.
Палач снял с неё рубаху до пояса. Ударил кнутом. Ещё раз. После третьего удара Лопухина потеряла сознание. Её облили водой из ведра. Палач продолжил.
Потом ей распороли губы железным расширителем и отрезали часть языка. Язык положили в миску и показали толпе. Толпа молчала. Шамрай потом говорил писарю, что в ту минуту ему стало стыдно за свою форму.
Наталью Фёдоровну посадили в телегу и повезли в Селенгинск, за Байкал, семь тысяч вёрст. Приказ: держать без чернил, без бумаги, без посетителей. Муж, вице-адмирал Степан Лопухин, поехал следом добровольно.
Умер там через пять лет. Сын Иван умер в Охотске, тоже в ссылке. Дочь Анастасия отправилась с матерью.
До сих пор не понимаю, зачем императрице понадобилось вырезать именно язык. Били кнутом за заговор. А язык — за что? Мне кажется, за ту розу. За то, что Лопухина не побоялась заговорить её цветом. Но это моя версия.
Зимний дворец, опись и забытый оттенок коричневого
В декабре 1761-го Филат закрыл первую книгу описи и открыл вторую. На обложке значилось: «Список оттенков, для двора неугодных». Там было девятнадцать цветов, против каждого — имя дамы, посмевшей в нём явиться, и дата.
Первым шёл оттенок коричный. Против него — Лопухина, июнь 1743-го. Через месяц после этой записи её взяла Тайная канцелярия.
Филат закончил реестр и отнёс Петру III. Тот просмотрел и велел продать гардероб. Платья ушли с молотка. Парчу брали купцы, штоф — жёны полковников, шёлк — модистки с Гостиного двора. Оттенок коричный купить никто не решился, лот сняли — ткань выцвела. Её отправили на хозяйственные нужды.
Наталья Фёдоровна вернулась в Петербург весной 1762-го, сразу после смерти Елизаветы. Ей было шестьдесят два. От кареты до подъезда своего бывшего дома она прошла четырнадцать шагов — возница потом записал в путевой лист, что удивился медленной походке. Дом оказался заколочен. Знакомых почти не осталось.
Она прожила в Петербурге десять месяцев. Говорила с трудом: обрубок языка не слушался, получалось только шипеть и тянуть гласные. Двор сменился. Новая императрица Екатерина II пришла на её могилу. Лопухина умерла 11 марта 1763 года. Её похоронили в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве.
В том же 1763 году молодая горничная, наводя порядок в дальней гардеробной, нашла за сундуком пропавшую шёлковую розу. Красную. Лепестки обтрепались, но форма держалась. Горничная положила её на полку и пошла дальше. Через неделю роза исчезла.
P.P.S. Дописала, и всё думаю про тот шерстяной чулок с прорехой: его ведь никто не заштопал, а в эту же ночь её повезли в Селенгинск на семь тысяч вёрст.
КЛАСС
Если ваше сердце тоже споткнулось на этой красной розе.