К 40-летию аварии на Чернобыльской АЭС
Наш век называют атомным. Мы научились добывать энергию из ядра и менять мир вокруг. Но у любой силы есть обратная сторона. В этом году – 40 лет с того дня, когда мирный атом перестал быть мирным. Чернобыльская авария до сих пор напоминает о себе. Специалисты говорят: её последствия будут ощущаться ещё три столетия.
Город Припять. Чернобыльская атомная электростанция. 26 апреля 1986 года, 1:23 ночи. Четвёртый энергоблок. Взрыв...
Этот день навсегда изменит нашу жизнь. Авария, крупнейшая по масштабам ущерба и последствиям, станет одной из самых страшных техногенных катастроф ХХ века. В нашей стране пострадали более 530 тысяч человек, включая 175 тысяч ликвидаторов.
Среди них были и 29 жителей Прохоровского района, чьи судьбы навсегда связаны с этим событием. Их истории негромкие, но именно они – суть того, что называют мужеством.
«Мы ничего не понимали, но и не боялись»
Николай Петрович Немцев из села Журавка уехал в Чернобыль 28-летним резервистом. О цели поездки не знал никто – информация была засекречена, СМИ молчали. Только на границе под Харьковом сказали: пожар. Настоящий масштаб открылся позже, когда ввели военное положение.
Он отметил отсутствие паники среди прибывших ликвидаторов. «Мы ничего не понимали, но и ничего не боялись», – вспоминает он.
В зоне отчуждения всё напоминало войну: эшелоны с людьми, техникой, стройматериалами. Пустые деревни давили тишиной. Николай Петрович провёл там два с половиной месяца – до 15 июля. За это время он похудел с 90 до 62 кг. К концу командировки у него отказали ноги.
Красные лица и радиоактивная пыль
Николай Сергеевич Анисимов из села Вязовое запомнил другое:
«…Знаете, у всех, кто там работал, лица краснели. Это пыль радиоактивная на кожу оседала, как будто обожгло немного. И говорить стало тяжело, голоса хрипели – тоже от этой пыли, связки воспалялись. А еще была такая штука – выброс йода радиоактивного. Он прямо в щитовидку попадал и ее разрушал. Поэтому нам сразу давали йод – таблетки или капли, чтобы щитовидка не успела этот опасный йод в себя впитать…».
Три месяца адаптации и приказ уничтожать животных
Владимир Григорьевич Лавриненко из Прохоровки попал в зону спустя полгода, когда над блоком уже стоял саркофаг. Он чистил крыши от гравия, убирал помещения, ремонтировал технику.
«За три месяца пребывания там я адаптировался ко всему. Поначалу выпадали волосы, потом начались боли в горле, спине, головные боли. Мы даже по своему состоянию могли определить, был ли очередной выброс радиации. На саркофаге была труба, которая включала вентиляцию, когда уровень радиации внутри становился критическим».
Его не пугала сама станция. Угнетали пустые улицы и эвакуированные люди, которые не могли забрать домашних питомцев.
«... Люди, вынужденные эвакуироваться, не могли забрать своих питомцев. Поступил приказ уничтожать их. Трупы свозили на специальный могильник и закапывали. Сжигать их было нельзя, поскольку высокая температура значительно усиливала распространение заражения».
45 дней в 30-километровой зоне
Юрий Владимирович Черкашин осенью 1987 года учился в Белгородской школе милиции.
Вместе с сотней курсантов его отправили в выселенную зону, в 30 километрах от Чернобыля, с белорусской стороны. Их задача заключалась в охране порядка и имущества. Жили в местной школе.
«Мы провели там 45 дней. Специалисты нам говорили, что уровень облучения в пределах нормы, ведь специальные дозиметры были сданы, но, честно говоря, здоровье от этого пострадало. Я был водителем на ГАЗ-52, развозил людей и продукты, расставлял посты. Жители, несмотря на ситуацию, относились к нам очень тепло...»
Четыре десятилетия спустя
Тот апрельский день не стёрся из памяти. Он сплёл тысячи людей в одну общую боль и одну общую надежду: чтобы такое не повторилось. Подвиг бывает не только на войне. Иногда он выглядит как усталые лица, хриплые голоса и тела, которые отказываются слушаться. Прохоровцы – Николай Немцев, Николай Анисимов, Владимир Лавриненко, Юрий Черкашин и другие – не совершали громких поступков на камеру. Они осознанно шли на смертельный риск, спасая других. Их поступки были продиктованы чувством долга перед страной.
Они просто делали то, что нужно. И это, пожалуй, и есть настоящий героизм. Тот, о котором не кричат. Тот, который помнят.